Регистрация Вход
Библиотека /
Поиск по библиотекеМоя библиотекаИскать книгу(обмен)

Милорад Павич. Дамаскин

Милорад Павич. Дамаскин


----------------------- © Copyright Милорад Павич Иллюстрации: © Ian Campbell Перевод © Н.Вагаповой ----------------------

МИЛОРАД ПАВИЧ

Picture of Milorad Pavic

Милорад Павич ( родился 15. X 1929 в Белграде) - сербский писатель, литературовед, академик Сербской академии наук и искусств.

Автор поэтических сборников, сборников рассказов, в том числе "Русская борзая" ("Руски хрт", 1979), "Новые белградские рассказы" ("Нове београдске приче", 1981), романов "Хазарский словарь" ("Хазарски речник", 1984; рус перев. "ИЛ", 1991, No 3), "Пейзаж, нарисованный чаем" ("Предео сликан чаjем", 1988; рус. перев. 1991), "Внутренняя сторона ветра" ("Унутраш°я страна ветра", 1991; рус. перев. 1997), "Последняя любовь в Константинополе" ("Послед°я лубав у Цариграду", рус. перев. "ИЛ", 1997, No 7), пьесы "Вечность и еще один день" ("Заувек и дан више", 1993; "ИЛ", 1995, No 7).

В "ИЛ" были напечатаны также новелла "Шляпа из рыбьей чешуи" ("Шешир ед рибье коже", 1996; "ИЛ", 1997, No 1) и рассказ "Корсет" ("Стезник", 1997; "ИЛ", 1998, No 4). Новеллы "Дамаскин" и "Стеклянная улитка" из сборника "Стеклянная улитка" ("Stakleni puz ", Beograd, Dereta, 1998).

Книги Милорада Павича выходили на 67 языках народов мира. Милорад Павич выдвигался на Нобелевскую премию в области литературы критиками из Европы, США и Бразилии. Его супруга Ясмина Михайлович Ясмина Михайлович - писатель и литературный критик.

Подробную информацию о публикациях М. Павича можно найти в Интернете по адресу http://www.Khazars.com

Д А М А С К И Н

Новелла для компьютера и плотничьего циркуля

Перевод с сербского
Натальи Вагаповой

Иллюстрации Йана Кемпбелла

Начать с главы Зодчие


Зодчие


Однажды в конце XVIII века некий турок, паромщик на Дрине, тот самый, что варил куриные яйца для пущей сохранности в конской моче, удивленно и добросовестно сосчитав всех, кого перевозил, сообщил своему начальству, что в районе Осата на сербскую сторону переправились восемьсот сербских зодчих, каменщиков и плотников, причем все восемьсот по имени Йован. В порыве своеобразного строительного транса они буквально наводнили недавнее поле боя только что прошедшей австро--турецкой войны. Движимые столь же беспримерным порывом, предвкушая великие дела, навстречу им двинулись в долину Дуная зодчие и каменщики из Карловаца, Земуна, Сремской Митровицы, Нови Сада, Осиека, из Панчева, Румы -- словом, кто из города, а кто прямо от сохи. Эти каменщики и "деревянных дел мастера", "инженеры", "баукюнстлеры", "баугаутпманы", плотники и столяры, а также отделочных и мраморных дел искусники днем покупали мулов, выбирая тех, что, пока щиплют траву и пьют, пускают в ход все пять органов чувств, ибо иначе какой же это мул, а по ночам видели себя стоящими на берегу исчезнувшего моря, и в их снах оно еще продолжало гудеть и катить волны распаханного чернозема с севера на юг Паннонии, ударяясь о горный хребет близ Белграда.

В кратчайшее время они восстановили с невиданным размахом и монастырь Месич, и подворье монастыря Врдник, воздвигли новые церкви в городках Крнешевци, Стара Пазова, Чортановци на Фрушка Гора и Буковац, достроили собор в городе Карловац, колокольню в Бешке, храм в Эрдевике, Николаевскую церковь в Ириге. Сербы из Равницы или из Боснии, а вместе с ними многочисленные чехи, немцы и фракийские валахи стали направо и налево заключать договоры, увенчивая их неуклюжими подписями -- крестом, кириллицей или латиницей. Все восемьсот Йованов с той стороны Дрины, все эти Станаревичи, Лаушевичи, Влашичи, Аксентиевичи, Дмитриевичи, Ланеричи, Георгиевичи, Вагнеры, Майзингеры, Лангстеры, Хинтенмайеры, Бауэры, Эбени, Хаски, Киндлы, Бломбергеры и Гакеры пригоняли свои суда, груженые бревнами и камнем, своих коней, тащивших свинец, песок и известь, и видели во сне своих жен такими, какими они уже теперь, конечно, не были. Строители не умели плакать во сне, и это было невыносимо. Они наперебой предлагали свои услуги равнинным помещикам и сербским купцам, превознося свое искусство и с гордостью перечисляя свои титулы и рекомендации. Они, носившие усы кто по константинопольской, кто по венской, а кто и по пештской моде, предпринимали в двух империях, в Австрийской и Османской, неслыханные начинания в области строительства, получая за свой труд то императорские дукаты с изображениями Иосифа II и его матери, то старые цехины, то новые наполеондоры, то серебряные форинты и посеребренные перперы, не отказываясь, впрочем, ни от египетских динаров, ни от обрезанных и необрезанных турецких аспр, а иногда не брезгуя и древними фоларами, что ходили в Которе. Они строили и строили, не забывая проверять подлинность монет красным мускатным вином. Строили непрерывно. От усталости они временами забывали себя, свою жизнь, продолжая помнить только запахи...

Видя сны на пяти языках и осеняя себя двумя разными крестами, зодчие возводили новые православные церкви в местечках Бачевцы, Купиново, Мирковци, Яково, Михальевац, Бежания, что возле Земуна и Добринци. Они споласкивали бороды в торбах своих лошадей. Охотнее всего брались они за постройки к северу от "соляной черты", что проходит по горному хребту близ Белграда, отделяя северные солончаки в тех местах, куда раньше доходило Паннонское море, от жирного южного чернозема в тех местах, где ни моря, ни соли никогда не было. Возводя сербские церкви над соляными залежами в долинах Дуная и Савы, они нарочно ели и пили с прищуром, чтобы построенное крепче стояло. Они поставили новые храмы и в Шиде, и в монастырях Яско и Кувеждин.

Затем, по приглашению митрополита Карловацкого, они перешли на плодородные земли, что южнее "соляной черты", и стали там соблюдать свои сербские, греческие и лютеранские посты, подновляя или заново строя монастыри Кривайя, святого Романа у Ражня, Памбуковица, Райиновац, Челие. Лупя лошадей по мордам наотмашь, как бьют жен, они прошли со своими мастерками и плотницкими топорами сербское восстание 1804 года, ибо сербские купцы, торговавшие свиньями, шерстью, зерном и воском, оплачивали эту революцию и точно так же оплачивали восстановление монастырей Крчмар, Боговаджа, Рача, что на Дрине, Волявча, Клисура на речке Моравице и Моравци под горой Рудник.

Одни зодчие и плотницких дел мастера, кормившие своих тяжеловозов солью и мукой, восстанавливали древние монастыри, пострадавшие во времена турецкого нашествия -- Манасия, Раваница, Преображение и Николье. Другие же в это время нанимались строить особняки для богатой знати.

Эти новые постройки хранили еще отпечатки древнегреческой архитектуры или стиля ампир -- колонны, тимпаны, разорванные фронтоны. Таковы, например, дворец семейства Сервийски в Турецкой Каниже, или дом Чарноевичей в Оросине, или особняк семьи Текелия в Араде, или виллы Стратимировичей в Кулпине, палаты господ Одескалки в Илоке, особняки семейств Эльцов в Вуковаре, Хадик в Футоге, Гражалковичей в Сомборе или Марцибани в Каменице. Схожий облик приобрели штабы австрийских гарнизонов, которые были размещены на границе -- в Петроварадине, Тителе, Земуне, в городах Панчево и Вршац. Новые каменщики, на чьих цеховых знаменах был начертан плотничий циркуль, отступили от традиций своих дедов и предшественников -- от всех этих аляповатых табернаклей, витиеватых картушей, тяжеловесных карнизов. Используя одни только линейки и отвесы эти мастера украсили здания магистратов в городах Карловци, Темишвар и Кикинда простыми фасадами с аттиками и овальными картушами, а затем и ампирными порталами с классической плоскостью фронтона. Дело венчали ампирные фасады курзала в Меленци и здание местной управы в Башаиде.

Не все авторы этих построек стали известны в равной мере. На заре нового, XIX века более прочих центров строительного искусства прославилось село Мартинци -- благодаря одному человеку из рода потомственных зодчих, дававшего из поколения в поколение первоклассных архитекторов--левшей. Это был мастер Димитрие Шувакович. Начиная с 1808 года он со своими помощниками--мраморщиками строил все, за что только пожелали платить купцы и богатые ремесленники в местечках Бановци, Кленак, Адашевац, Бешенова, Дивош, Визич, Гргуревци, Лединци, Нештин и Ямина. Его девизом было и осталось: "Если хочешь жить на земле долго и счастливо, ни в чем себя не щади".

Одному из самых своих почтенных заказчиков, господину Сервийски, Шувакович предложил соорудить в его имении грот, в котором поместил статую греческого бога. Для другого заказчика, его светлости благородного господина Николича фон Рудна, разбил рядом с его небольшим стильным особняком новомодный парк с античными мраморными урнами вдоль дорожек.

А зачем они? -- спросил Шуваковича заказчик.

Чтобы собирать слезы.

Слезы?! -- изумился Николич и прогнал Шуваковича прочь.

Обед


Кавалер ордена Золотого руна господин Николич фон Рудна был ректором сербских школ города Осиека и главным судьей жупании Торонталской и Сремской. То обстоятельство, что он во время войн с французами и турками предоставлял Австрийской империи беспроцентные займы, не помешало ему приобрести за 52 028 форинтов пустошь Рудна. В частной жизни господин Николич был человеком весьма чувствительным - он пьянел, едва увидев рюмку, и начинал стремительно толстеть, представив себе более двух блюд на столе. Сыновей у него не было. Была только дочь по имени Атиллия, и он дал ей образование, какое тогда давали мужчинам. Между прочим, дедушка Атиллии по материнской линии был известный педагог Мириевский, реформировавший школьную систему не только в Австрии, но и в России.

Фройляйн фон Николич впорхнула в свое пятнадцатилетие с "Вечным календарем" Захария Орфелина под мышкой и с ощущением, что время стоит на месте. Ей нравилось смотреть на птиц, летящих сквозь метель, глаза и груди у нее были крапчатые, как змеиные яйца. И она уже постигла искусство в мгновение ока надеть кольца на левую руку, не прибегая к помощи правой. Она носила платья венского покроя, высоко подпоясанные, с мелкой, похожей на укроп, вышивкой. При этом грудь, в соответствии с господствовавшим вкусом, прикрывалась прозрачной вуалью, сквозь которую должны были просвечивать мушки ее сосков.

- Вот глупые курочки, все хотят, чтобы их разбудил какой-нибудь петушок, - сказала она, глядя на них удивленно, точно видя в первый раз. Затем она обратила свой безжалостный крапчатый взор на отца. - Беда не в том, что ты прогнал Шуваковича, а в том, что ты его прогнал раньше времени. Подойди сюда. Взгляни в окно. Что ты там видишь? Естественно, лес. А как я сказала? Что я хочу видеть через это окно? Дворец, в котором я буду жить, когда выйду замуж. А в другом окне? Ну, скажи, что ты видишь?

На груди Атиллии, прямо на прозрачной вуали, трепетали две вышитые бабочки. Между ними на золотой цепочке висел дорогой отцовский подарок - швейцарские часы, усеянные драгоценными камнями. С обратной стороны в них был вделан компас.

- Ничего ты не видишь, - продолжала Атиллия бранить отца. - А кому я толковала, что должно быть видно через это окно? Церковь, в которой я буду венчаться. Ты выгнал Шуваковича. Где его теперь искать? Все твои дела мне приходится делать самой. Пришли-ка ко мне Ягоду.

Таким-то образом кучер Ягода получил от юной фройляйн Атиллии приказание найти архитектора получше изгнанного Шуваковича.

- Отыщи мне самого лучшего Йована из всех этих Йованов, - велела она ему. Ягода, как всегда, молча повиновался.

Когда он поступил на службу к Николичам, его прежде всего научили молчать. Это было достигнуто следующим способом: целую неделю Ягода один день должен был держать полный рот воды, а другой день - полный рот ракии.

- Молчать, набравши в рот ракии, совсем не то, что набравши в рот воды, - так полагал господин Николич.

По соседству с их имением работал один из тех восьмисот плотников, что пришли из Осата. Не успел Ягода его привести, как фройляйн Николич спросила, который из Йованов самый искусный зодчий.

- Не тот ли, что работал у Стратимировичей?

- Нет, - гласил ответ, - лучших у нас двое. Одного назвали в память Иоанна Дамаскина, что строил в сердцах человеческих. А другого - в память отца церкви Иоанна Лествичника, который строил лестницу до неба. Дамаскину удаются самые красивые дома, а другой Йован преуспел в возведении церквей.

- Приведи ко мне обоих, - приказал Николич. - Пусть один построит дворец для моей дочери, а другой - церковь, в которой она будет венчаться.

В следующую же среду Ягода привез обоих Йованов в имение Николича обедать. Их усадили в столовой и подали им самый острый паприкаш и сухой чернослив, который хранился в трубочном табаке и впитал его приятный запах. Была открыта и бутылочка монастырского вермута из Фенека. За обедом договорились, что оба Йована через месяц предъявят Николичу свои чертежи: Йован, что постарше, - для храма, а Йован младший, по прозвищу Дамаскин, - для дворца.

- Платить буду каждый год за год вперед, но и то и другое должно быть готово в одно время, - сказал им Николич. - Храм ничего не стоит без дворца, а дворец - без храма. И то и другое должно быть готово к сроку. А срок - свадьба. Жених у Атиллии уже есть. Поручик Александр, молодой красавец из хорошей семьи. Его отец был генералом в России, а родом они из наших краев. Сейчас господин Александр служит у одного прелата в Верхней Австрии.

Старший зодчий, испуганный короткорукий человечек, был настолько молчалив, что, когда его вынуждали говорить, губы у него лопались, как рыбьи пузыри. Услышав, что ему предстоит построить церковь к венчанию барышни Николич, он озабоченно спросил, сколько же ей лет.

- Да она еще с детишками играет в десять слов на одну букву, - успокоил его господин Николич. - Ей только пятнадцатый год пошел.

В ответ на это старик нахмурился и начал что-то быстро подсчитывать карандашом на ладони. Младший зодчий вообще не произнес ни слова, и только когда господин Николич упомянул о том, что церковь и дворец надо строить рядом с его нынешним особняком, Дамаскин в знак несогласия несколько раз повел вправо-влево указательным пальцем.

- Строить будем на том месте, где дует только один ветер, - пояснил жест Дамаскина его сотоварищ, архитектор Йован.

Дамаскин был красивый левша с крепкими икрами ног и жесткой черной бородкой, стянутой в хвост золотой пряжкой. Запястья рук у него были перевязаны белыми платками, как у всех, кто искусно владеет холодным оружием. Когда такой человек сражается на ножах или на саблях, эти платки трепещут и ослепляют противника, который не может определить ни где острие сабли, ни с какой стороны защищаться. Но при молодом Дамаскине не было ни сабли, ни ножа. Подозрительно озираясь, он их оставил в прихожей. Он ничего не говорил, зато все время что-то делал руками. Во время обеда он смастерил из корки хлеба и лучинки для раскуривания трубок кораблик, который преподнес молодой хозяйке, вошедшей в столовую.

К изумлению отца и смущению гостей, Атиллия по случаю их прихода подрисовала своим грудям глаза и ресницы. Они смотрели на гостей из-под вуали в разные стороны, немного кося, но завораживая блестящими зелеными зрачками. Общее оцепенение нарушил Дамаскин. Он впервые раскрыл рот, обращаясь к Атиллии и протягивая ей кораблик.

- Это вам, прекрасная барышня, - сказал он.

Она же на это возразила:

- Если хочешь узнать, красива ли женщина, подожди, пока она зевнет, или улыбнется, или заговорит. Но главное - ты не узнаешь, хороша ли она, пока она не начнет есть у тебя на глазах. Поэтому я и не люблю, когда на меня смотрят во время еды. И моя собака тоже не любит...

Она взяла кораблик, подошла к подставке с трубками, выбрала одну из них, уже набитую, с длинным чубуком, и подала ее Дамаскину.

- Этот табак сушился вместе с черносливом и впитал его аромат, - сказала она.

Дамаскин взялся было за трубку, но Атиллия не выпускала ее из рук. Повернувшись, она повела молодого человека на длинном чубуке в свой музыкальный салон.

Они оказались в просторной зале с открытыми окнами. При входе на Дамаскина бросилась огромная борзая, к счастью привязанная к кожаному креслу со следами собачьих зубов. Атиллия моментально оказалась за роялем и тут же взяла первый аккорд. Пес сразу успокоился и, поскуливая, забрался в свое кресло. Рояль стоял посреди залы, похожий на лакированный фиакр с двумя фонарями. Ножки его были обглоданы, черные клавиши казались огромными. Маленькие белые клавиши были сделаны из слоновой кости. Атиллия заиграла. От этих звуков все, что было в комнате, загудело, заколыхалось, словно закипело где-то в недосягаемой вышине, а потом сорвалось и с грохотом обрушилось наземь. Дамаскин захлопал в ладоши, пес снова заскулил. Атиллия стремительно оборвала игру.

- Вы, наверное, думаете, что я играю? - насмешливо обратилась она к Дамаскину. - Вовсе нет! Это я музыкой поливаю цветы под моим окном. Они от этого лучше растут... Есть песни, которые цветам особенно нравятся. Точно так же, как некоторые песни нравятся нам. Но есть и другие песни, особенно редкостные и дорогие, - те, которые умеют любить нас. Многие из этих песен мы не слышали и никогда не услышим, потому что тех песен, что умеют нас любить, гораздо больше, чем тех, которые мы любим. Это относится и к книгам, картинам или домам. А что можно сказать о домах? Просто одни дома обладают даром нас любить, а другие - нет. Каждый дом - это, в сущности, непрерывная переписка строителя с теми, кто в нем живет. Жилища людей - как письма, хорошие или плохие. Жизнь в доме может походить на деловую переписку, или на обмен письмами двух врагов, ненавидящих друг друга, или на обмен посланиями господина и слуги, пленника и тюремщика, но может быть и любовной перепиской... Ведь жилища, так же как и мы, бывают женского или мужского рода. В этом-то все дело. Я хочу, чтобы ты мне построил дворец, похожий на любовное письмо. Знаю, не каждому дано разжечь огонь. Некоторым это не удается. Но ты сможешь. Я знаю, что сможешь.

- А откуда вы знаете, высокочтимая барышня? - спросил Дамаскин, надевая колечко дыма, пахнувшего черносливом, прямо на нос борзой. Пес чихнул.

- Откуда я знаю? Ну ладно, слушайте, господин мой! Когда мне пошел седьмой год, у меня появились первые мысли. Причем реальные и крепкие, как веревки. Длинные, аж до Салоник, и натянутые так туго, что прижимали мои уши к голове. А над ними витали такие же крепкие чувства или мечты, как хотите. Всего этого было так много, что мне пришлось научиться забывать. Я забывала не пудами или килограммами, а тоннами, причем каждый день. Тогда-то я поняла, что могу и буду рожать детей. И сразу решила попробовать. В тот же день, в четверг, ближе к вечеру, без промедления, я мысленно родила мальчика трех лет и стала его любить и воспитывать. Ведь любовь - это нечто такое, чему надо учиться, в чем надо упражняться. Кроме того, любовь - это нечто, что надо украсть. Если не красть каждый день у самого себя немножко сил и времени для любви, никакой любви не получится. В мечтах я кормила мальчика грудью и заметила у него на предплечье шрамик, похожий на закрытый глаз. Я мыла ему головку вином, в мечтах целовала его в ушко как можно громче, чтоб память была хорошая, играла с ним в десять слов на одну букву, учила его смотреть на мою буссоль, бегать наперегонки до реки и обратно, строить на Тисе домики из песка... Он рос быстрее, чем я, и на моих глазах становился старше меня. Я мысленно отправила его учиться. Сначала в Карловци, в сербско-латинскую школу, а потом в Вену, в военно-инженерное училище, чтоб он стал лучшим архитектором, чтоб строил самые красивые дома... С тех пор я его не видела, но не переставала любить. Я совершенно ясно представляю себе, как он сейчас выглядит где-то там, далеко, и очень без него скучаю. Без моего мальчика...

- Прекрасный рассказ, барышня Атиллия. Но в нем нет ответа на мой вопрос. В нем нет ни вашего дворца, ни меня. Или вы думаете, что ваш воображаемый подросший мальчик выстроит вам дворец?

- Выстроит, - отвечала Атиллия, отходя от рояля. Быстрым движением она завернула рукав рубашки Дамаскина, и на его предплечье оказался шрам, похожий на закрытый глаз.

Первый перекресток


Читатель может сам выбрать, в каком порядке ему читать следующие две главы. Можно читать сначала главу "Третий храм" . Можно читать сначала главу "Дворец" . Разумеется, читатель может пренебречь нашими предложениями и читать так, как он привык, как любую другую новеллу.

Третий Храм


Точно в праздник святого Андрея Первозванного архитектор Йован по прозвищу Лествичник принес господину Николичу фон Рудна чертежи нового храма Введения, о котором было договорено, что он будет воздвигнут в поместье Николича над Тисой и передан во владение барышни Атиллии. Подходящее место выбрал сам зодчий - там, где, как он пояснил, дует только один ветер. Когда мастер развернул свои чертежи в столовой у Николича, они заняли весь стол.

В церкви должно было быть семь окон. Рядом с алтарем были предусмотрены сиденья для семейства Николич с их гербами над спинками.

Господин Николич долго рассматривал чертежи, а потом сказал:

- Мастер Йован! Здесь чертежи для трех церквей, причем совершенно одинаковых. А ведь я заказывал только одну.

- Чертежи и вправду на три церкви, но вам, господин Николич, придется платить только за одну. Первая, та, что нарисована зеленым, будет стоять у вас перед глазами в вашем саду. Строить ее не надо, она сама по себе вырастет.

- Да что ты мне плетешь небылицы про чудеса в решете! С каких это пор церкви растут сами по себе!

- Растут, и вы сами в этом убедитесь, господин Николич. Я завтра же пришлю к вам трех садовников, и они точно по моему чертежу посадят в вашем саду самшит! Он будет расти примерно с той же скоростью, с какой я буду возводить каменную церковь в назначенном месте, в вашем поместье над Тисой. Эта церковь здесь, на моих чертежах обозначена желтым. Мои садовники будут каждую неделю подстригать самшит в соответствии с чертежом, а вы из своего окна сможете наблюдать, насколько мы там, я и мои каменщики и мраморщики, продвинулись в строительстве храма над Тисой. Вы все увидите в окошко - и когда будут делаться дверные своды, и когда воздвигнут алтарь, и когда поднимется купол. Дай бог начать, и сделаем все по порядку и вовремя...

- Красиво и складно рассказываешь, мастер. Но скажи мне, для чего третья церковь? Вот этот третий чертеж фиолетовыми чернилами?

- Это тайна, которая откроется только под конец строительства. Потому что без тайны нет удачной постройки, как нет и настоящего храма без чуда.

На том они и расстались, и архитектор Йован стал строить над Тисой храм Введения Богородицы, а господин Николич показал Атиллии в окошко растущую у них в саду самшитовую рощицу, подстриженную в виде церкви, распахнутые двери которой представляли собой аллею сада. Атиллия каждое утро гуляла по этому естественному храму, иногда останавливалась перед зеленым алтарем на том месте, где должна будет венчаться, а однажды вечером в понедельник увидела в первое окошко, прорубленное в новой церкви, вечернюю звезду. Самшитовый храм тянулся к небу.

Разумеется, время от времени Атиллия и ее отец ездили к Тисе и наблюдали, как в их поместье воздвигается храм Введения Богородицы из камня и мрамора. С не меньшим интересом они наведывались и на другую стройку - дворец Атиллии, который строил Дамаскин. Но сам Дамаскин редко бывал на стройке. Он словно от кого-то скрывался.

И тут случилось нечто непредвиденное.

Однажды утром к господину Николичу пришел Ягода и доложил:

- Самшит перестал расти!

- Ну и что из того, - оборвал его господин Николич. - Я этот храм из самшита не заказывал и за него не платил.

Однако тут же решил лично убедиться на месте, как обстоят дела, и срочно отправился на Тису посмотреть, когда он сможет принять законченный храм и освятить его. Но в своем храме он обнаружил меньше окон, да еще и на одну дверь меньше, чем раньше. А из каменщиков и мраморщиков не застал никого.

"Да. Дело и впрямь поползло по всем швам", - подумал господин Николич.

Он поступил по своей старой, проверенной привычке. Чтобы выяснить, что происходит, он не позвал зодчего храма, Йована по прозвищу Лествичник, но приказал Ягоде хоть из-под земли достать и привести к нему его соперника, Йована Дамаскина. Он не мог себе представить двух подрядчиков, которые не ревновали бы друг к другу в работе, а в жизни не были бы злейшими врагами. Дамаскин появился через два дня, с перевязанной головой. Его явно кто-то поранил. Сквозь повязку проступала кровь.

- Что с церковью? - спросил его взволнованный Николич.

- Сами видите. Они больше не строят.

- Как это больше не строят? Почему?

- Что-то мешает Йовану закончить храм, - отвечал Дамаскин. - Самшит перестал расти.

- Да что вы мне все о самшите да о самшите толкуете! - вскричал господин Николич. - Что мне за дело до самшита! Я Йовану заплатил за церковь, которую он будет строить из камня, и он должен строить из камня. Разве он не может достроить недостающее?

- Господин мой, Йован может и дальше строить из камня. Но если самшит не растет, это значит, что не растет и третий храм, который вы видели на плане - фиолетовый. А ведь каменный храм продвигается здесь ровно на столько пядей, на сколько пядей продвигается строительство того, третьего храма...

- И что теперь делать?

- В чем-то вы согрешили, господин Николич. Или кому-то должны остались, или кусок изо рта у кого-то вырвали. Когда вспомните, в чем согрешили и кому нанесли урон, покайтесь и искупите свой грех или долг верните, и тогда Йован вам достроит церковь.

- Да скажи, бога ради, Дамаскин, где же строит Йован этот третий храм?

- На небе. Третий храм Йован всегда строит на небе.

(Если вы еще не прочли главу ДВОРЕЦ читайте ее. Если вы прочли ее, преходите ко ВТОРОМУ ПЕРЕКРЕСТКУ.)

Дворец


Как и было условлено, точно в день святого Андрея Первозванного, после обеда, зодчий Йован, прозванный Дамаскином, принес господину Николичу фон Рудна чертежи дворца, который он собирался строить в его поместье над Тисой. На благоприятном месте, где дует только один ветер. В столовой особняка Николича над бумагами склонились Атиллия, ее отец и Дамаскин. Его запястья опять были перевязаны белыми платками. Саблю и нож он оставил в прихожей.

Фасад здания, согласно чертежам, должны были венчать четыре колонны, которые будут держать тимпан. В доме предполагался большой холл с камином и две прекрасные жилые комнаты - просторная прямоугольная столовая и спальня.

- Хорошо ты все это придумал, сын мой, - сказала Дамаскину Атиллия, направляясь в свою комнату, к борзой собаке и роялю. В дверях она обернулась и добавила: - Посмотрим, оправдаешь ли ты мои ожидания. А какие это ожидания, ты, сынок, хорошо знаешь. Я тебе в прошлый раз сказала. Дворец как любовное письмо.

И она навела на него ладонь своей левой руки с двумя кольцами, повернутыми камнями внутрь. Они глянули на него как два голубых глаза. Точно чары на него напустила... Затем каждую субботу Атиллия приказывала Ягоде закладывать лошадей и ехала, с отцом или без него, на Тису. Дворец рос быстро. Но Дамаскина на строительстве почти никогда не было. Стены уже поднялись выше чем в рост человека с вытянутой рукой, а Атиллия за все это время едва ли сумела два раза перекинуться словами со своим зодчим. Он точно избегал Николичей. Потом вдруг все обернулось иначе. Дамаскин попросил господина Николича срочно приехать на берег Тисы. Еще когда закладывали фундамент, Дамаскин нашел в земле мраморную статую женщины. Волосы и глаза у нее были зеленые, а тело темное, почти черное. Девушка словно кого-то подзывала к себе согнутым указательным пальцем. Дамаскин предложил Николичу поставить эту статую в холле дворца.

- Как, эту уродину? - воскликнул Николич, едва глянув на скульптуру.

Тогда Дамаскин схватил молоток и отбил у статуи руку. Брызнула какая-то красноватая жидкость, похожая на ржавую воду. На камне проступили жилки, мускулы и кости, как на живом теле, только мраморные.

Узнав о случившемся, Атиллия чуть не убила отца, но было уже поздно. Дамаскин уже куда-то перенес статую, в поместье ее больше не было. С тех пор начались неприятности. Атиллии больше ни разу не удалось встретиться со своим "сыночком" Дамаскином. Вскоре Ягода принес вести невероятные и совсем плохие.

- Теперь все ясно, - рассказывал кучер, не переводя дыхания. - Понятно, почему Дамаскин все время носил с собой саблю и нож. Поговаривают, он большой любитель женского пола. Брошенные его женщинами любовники, женихи и мужья клялись, что головы ему не сносить. Справедливости ради, надо сказать, что на днях Дамаскин ваш дворец над Тисой уже подвел под крышу и даже мебель расставил. Но в первую ночь, когда он там решил переночевать, на него напали и ранили. Неизвестный злодей неслышно подкрался к месту, где спал Дамаскин, и убил бы его, не случись с ним, с позволения сказать, незадача. Нападавший нарочно не поужинал, как это делают и дуэлянты перед поединком. И потому, когда он крался во мраке, у него громко забурчало в животе. Дамаскин проснулся, и это спасло ему жизнь. Увернувшись от сабельного удара, он успел схватить свой нож. В короткой схватке Дамаскин был ранен в голову, но сумел отрубить нападавшему указательный палец. Тот бежал без пальца, а Дамаскина нашли окровавленным на постели...

Услышав эту новость, Атиллия и ее отец помчались в поместье, но Дамаскина там не было. Посреди огромного парка возвышался неоштукатуренный дворец. Вокруг него стояли помощники Дамаскина.

- Где Дамаскин? - спросила испуганная Атиллия.

- Где Дамаскин? - спросил разгневанный господин Николич.

- Его увезли. Он ранен. Он нам велел спросить с вас плату. За двенадцать месяцев мы построили то, что другие строят три года, а вы нам заплатили только за год вперед.

Услышав это, господин Николич пришел в бешенство:

- Слушайте меня хорошенько и плюньте мне в глаза, если я вру! Ни гроша не получите, пока не закончите постройку!

С тем он и вернулся домой.

В подобных случаях господин Николич никогда не разговаривал с тем, чьими поступками был недоволен. Он не стал разыскивать раненого зодчего Дамаскина, но призвал его соперника, Йована Лествичника, архитектора храма, и попросил его поподробнее объяснить, кто такой и что такое этот Дамаскин.

- Подобно святому отцу Дамаскину, названный его именем зодчий Йован пользуется какой-то небесной математикой, отличной от здешней, земной, - отвечал Йован Лествичник. - По крайней мере, настолько же, насколько святая лингвистика Оригена отличается от нашей земной грамматики...

- А нельзя ли попонятнее и поближе к Дамаскину? - прервал мастера господин Николич.

- Можно. Дамаскин владеет великим искусством. Это - искусство спать. Он встает до зари, кормит своих лошадей, обходит стройку, завтракает. Потом, прислонившись к дому, который он строит, несколько минут дремлет стоя. Второй раз, после обеда, присев на корточки в тени у стены, он во сне обегает свои воспоминания. В третий раз, после ужина, он укладывается и спит положенную ему часть ночи... Да, чтобы не забыть, - заключил свои рассуждения мастер Йован, - Дамаскин просил вам передать, что больше строить у вас не будет, и прислал вам эту шкатулку.

Когда господин Николич фон Рудна открыл шкатулку, он увидел в ней окровавленный указательный палец.

(Если вы не читали главу ТРЕТИЙ ХРАМ, читайте эту главу. Если же читали, продолжайте чтение и направляйтесь ко ВТОРОМУ ПЕРЕКРЕСТКУ

Второй Перекресток


Читатель может сам выбрать, в каком порядке читать следующие две главы. Можно читать сначала главу "Спальня". Или читайте сначала главу "Столовая". От вашего выбора зависит, какая из этих двух глав станет концовкой новеллы.

Столовая


Каждый новый ключ приносит только новые заботы, утешала себя Атиллия, разглядывая незаконченные покои своего дворца над Тисой. Она безуспешно искала Дамаскина, но не для того, чтобы заставить его кончить работы, а для того, чтобы доказать самой себе, что ее "сыночек" действительно может построить красивый дворец. Но зодчий исчез. Даже Ягода был не в силах его разыскать. И все же Атиллия с удовольствием ходила по недостроенному дому, мечтала и рассматривала красивые вещи, которые Дамаскин собирал для нее и которые теперь валялись в беспорядке там и сям. Иногда ей казалось, что Дамаскин ей где-то оставил послание или письмо. Она не могла поверить, что он уехал, не сказав ей на прощанье ни слова. Правда, извинением могло послужить то, что он ранен, но ей причиняла досаду мысль о том, что он, еще не сняв повязки, все-таки побывал в доме ее отца, а с ней не захотел говорить. Коротко сообщил то, что знал о своем тезке, архитекторе Йоване, и все.

Однажды, задремав после обеда на диване в недостроенном дворце, Атиллия услышала сквозь сон какие-то звуки. В холле были свалены всевозможные еще не расставленные по местам предметы, и один из слуг Николича переписывал их, громко произнося их названия. Он повторял по слогам, глядя в свой список: "Стул, стол, еще два стула, сеть, сумка, сито, ступка, солонка..."

Атиллия вдруг поняла, что названия всех этих вещей начинаются на одну букву. Как будто Дамаскин затеял с ней игру в десять слов на одну букву. Правда, это свидетельствовало только о том, что Дамаскин запомнил сказанное отцом за обедом о ее играх. Или ему запало в память, что она девочкой воображала, как она играет в эту игру со своим сыном. Атиллия была тронута. Во всем этом, несомненно, содержалось послание, но какое-то странное. Из слов на букву "с" ничего не складывалось.

И тут Атиллию осенило. Она достала из ящика ключ от столовой и кинулась туда. Столовая ее поразила. Стены еще были голые, кирпичные. Зато потолок был закончен полностью. Покрытый лепниной, он сверкал позолотой. На потолке было представлено синее небо с солнцем, луной и звездами. Самым необычным казалось солнце, изображенное в виде золотых часов, которые, правда, не шли. А стояли, показывая без десяти десять. На небе оказалось и еще оно чудо: на нем сияли всего четыре звезды. Та, что была в самом нижнем краю неба, находилась над одним из окон. На подоконнике лежал под стеклянным колпаком кораблик, совсем такой же, как тот, что Дамаскин сделал из корки хлеба и лучинки для раскуривания трубок и преподнес Атиллии в день, когда он впервые появился в доме ее отца.

"Речь идет о плавании, - подумала Атиллия, - значит, Дамаскин приглашает меня в путешествие. И я должна ориентироваться по звездам, чтобы не заблудиться. Но это еще не все..."

И она стала внимательно рассматривать вещи, стоявшие вдоль стен. На первый взгляд они были поставлены как попало. Она задумалась, потому что названия предметов в столовой не начинались на одну букву, как в холле. Надо было попробовать по-другому. Она стала называть первые буквы вещей, начав справа от входа и двигаясь влево, но ничего не получилось. Тогда она двинулась слева направо, и тут сердце у нее запрыгало от счастья. Она обнаружила послание. Оно гласило нечто странное и непонятное, но все же первые буквы названий вещей складывались в три слова "Аршин = сто миль", - сказали ей предметы, стоявшие вдоль стены дворца. Фраза заканчивалась ложкой, лежавшей на одном из подоконников. Несомненно, Дамаскин ей оставил письмо. Надо было только суметь его прочитать.

- Ягода! - Развеселившись, Атиллия позвала кучера и велела ему измерить расстояние от первой до второй звезды на потолке в столовой.

Он оторопел, но повиновался.

- Полтора аршина, - сообщил он с лестницы.

- Какой город расположен отсюда в ста пятидесяти милях? - заторопилась Атиллия.

- Смотря в какую сторону ехать, барышня. Мы, так сказать, находимся в Аде. Если поехать на юг, кто его знает, куда доедем, может, до Белграда, а может и дальше...

"Значит, мы еще ничего не узнали, - подумала Атиллия и взглянула еще раз на солнце-часы. - А что, если на него посмотреть как на компас?" Часики-компас как раз висели у нее на груди на золотой цепочке.

Она открыла их.

- Без десяти десять значит северо-запад! - воскликнула она. И спросила Ягоду: - Какой город находится в ста пятидесяти милях отсюда на северо-запад?

- Будапешт, дорогая барышня, какой же еще!

- Измеряй дальше! - крикнула ему снизу Атиллия.

Расстояние от второй до третьей звезды на потолке столовой было аршин с четвертью, так что от Будапешта следовало проехать еще примерно сто тридцать миль.

Теперь Атиллия могла ориентироваться на небесной карте Дамаскина без компаса, с помощью звезд. Вторая часть пути вела почти прямо на запад. Звезды на небе над столовой показывали это совершенно ясно.

Расстояние от третьей до четвертой звезды было чуть больше аршина, что составляло, если подсчеты Атиллии были точны, еще около ста миль. Потом звезды повели ее дальше на запад. Но четвертая звезда была изображена не так, как остальные. Она была обозначена золотым крестом.

- Запрягай! - закричала Атиллия Ягоде, смеясь про себя и думая: "Неужели Дамаскин хочет меня отправить в монастырь?"

На следующий же день она выпросила у отца разрешение попутешествовать. Он выделил ей позолоченную лакированную коляску, кучера Ягоду, борзых собак и своих вооруженных охотников, которые должны были их сопровождать на лошадях. Охотников Николич нарядил в парадные костюмы. Днем раньше выслали вперед гонца на быстром иноходце. Он должен был найти им пристанище в Будапеште. На следующий день рано утром Атиллия посадила рядом с собой в коляску свою борзую, обитавшую в музыкальном салоне, и они тронулись в путь. Она переночевала в Пеште и позавтракала в Буде пирожными в кондитерской, а Ягоде велела тем временем расспросить, что находится на расстоянии ста тридцати миль западнее Будапешта.

- Как что там находится? - отвечал, изумившись, кондитер. - Да это каждый знает. Там Вена.

- Ну, тогда гони в сторону Вены!

И юная барышня Атиллия направилась в Вену, размышляя, что же будет после Вены, в то время как Ягода размышлял о ночлеге для нее, для своих людей, лошадей и собак. Приехав в Вену, Атиллия, согласно указаниям Дамаскина, обнаруженным в столовой, приказала ехать дальше на запад. В Санкт-Пельтене они остановились перед витриной, где было выставлено множество сверкающих лаком скрипок.

Над входом была надпись золотыми буквами:

Эвстахиус Штосс

На этот раз Атиллия решила сама узнать дорогу.

- А что, нет ли на пути к Линцу какого-нибудь большого монастыря? - спросила она у старого продавца скрипок.

- Как не быть, - ответствовал тот. - Там, gnediges Frдulein, Кремсмюнстер!

Спустя пять дней Атиллия сидела в гостинице в городе Кремсмюнстере и писала письмо отцу. Ей хотелось поведать ему хотя бы частичку незабываемых впечатлений, которые она испытала в этом городке за последние три дня.


Дорогой отец!


Город Кремсмюнстер расположен на равнине, в долине речки Кремс. Городок невелик, но в нем есть очень красивые дома. Неподалеку от города, в стороне, возвышается гора, а на ней большой монастырь дивной красоты. В нем живут монахи католической веры, именуемые бенедиктинцами. Старший над ними - прелат (что соответствует сану архимандрита). Город принадлежит монастырю. Не успели мы к нему подъехать на расстояние двух миль, как показался посланный прелатом форстмайстер (то есть главный лесничий), который вскоре приблизился к нам. Он ведает всеми землями и лесами города и монастыря, а также охраняет зверей и птиц и надзирает за рыбной ловлей в прудах. Лесничий ехал впереди, а за ним ехали четыре разодетых охотника с ружьями. Подъехав к нам, он спросил, кто у нас главный. Ягода, ехавший впереди всех в своем парадном костюме, ответил, что он. Тогда главный лесничий, сняв свою зеленую бархатную шапочку с белым плюмажем, передал нам приветствие от прелата и его просьбу не убивать животных и птиц. Услышав эту просьбу, Ягода тут же запретил всем стрелять или травить зайцев собаками и сказал главному лесничему, что он лично гарантирует сохранность монастырских угодий и что никакого урона от нас не будет.

Он приказал нашим охотникам, которые вели охотничьих собак, немедленно их привязать. Я велела слуге взять на поводок и моего пса. И в самом деле, если бы мы их не привязали, был бы большой урон. Никто из нас раньше не видывал такого обилия зайцев и всяческой птицы, таких больших стад оленей и серн.

Заметив нашу предупредительность, главный лесничий велел своим охотникам подстрелить двух фазанов. Это оказалось совсем не трудно, потому что вокруг было множество фазанов, и в траве и на деревьях. Охотники тотчас же выполнили приказание, а главный лесничий преподнес их нам, передавши нашему кучеру. Проехав с нами еще с полмили, главный лесничий попрощался с Ягодой и поскакал со своими людьми в город. Мы поскакали за ним вслед и, въехав в город, разошлись кто куда на ночлег.

В тот же вечер прелат послал к нам двух монахов, которые от его имени пригласили меня и всех нас завтра на обед. Согласно этому приглашению мы и приехали на следующий день около одиннадцати часов в монастырь.

В прихожей нас весьма любезно встретил прелат. Он пригласил нас в свои покои и предложил сесть. Принесли кофе и ракию. Каждый угощался чем хотел. Прелат беседовал с нами о разных вещах, о войне и о стране, откуда мы приехали. Так прошло время до обеда.

Когда мы вошли в залу, обед уже стоял на столе. Вся посуда была серебряная, а стол мраморный, длиной в два с половиной аршина, а шириной около двух. Все на нем переливалось разными красками - красной, зеленой, голубой, белой и желтой. Гладкие края стола в ладонь шириной позолочены. Посреди стола стояло большое плоское блюдо шириной почти в аршин. Через центр блюда проходит трубочка, уходящая в ножку стола. На трубочке закреплен отлитый из серебра кит. Он изображает того кита, который исторг из своей утробы пророка Иону. Как нам сообщили, один только кит, не считая блюда, весит двадцать фунтов. Чешуйки на нем частью золотые, они вставлены среди серебряных чешуек. На большом обруче закреплены два колеса, одно серебряное, другое золотое, а на них позолоченные чаши голубого хрусталя с пивом. Потом в них же наливалось и вино.

Как только мы сели за стол, прелат прикоснулся рукой к блюду, и из ноздрей кита брызнули две струи воды. Они были толщиной с гусиное перо, а высотой около двух аршин. Такие же струи полились и из пасти кита, а из его ушей потекли маленькие струйки, тонкие как нити.

Весь потолок в зале расписан золотом и картинами, представляющими разные исторические сюжеты. Стены вытесаны из каменных плит. В том углу, где стоит стол, сделан мраморный бассейн, к которому ведет из стены медная позолоченная труба с краном. Из этого крана течет и сливается вниз холодная вода. Из него наливали воду и подавали ее в чашах на стол. В этом же бассейне под проточной водой споласкивали чаши. В дверях и на окнах дорогие занавеси, украшенные золотой бахромой, кистями и шнурами. Во время обеда на церковном органе исполнялись разные мелодии. Пол там выложен паркетом орехового дерева с инкрустациями из разных других пород.

После обеда мы снова перешли в покои прелата, где был накрыт десерт и подан кофе.

На другое утро после визита прелат приставил ко мне господина, который будет меня сопровождать до Вены, а если понадобится, и дальше.

- Это молодой человек в чине поручика, мое доверенное лицо, - добавил он, - вы с ним уже знакомы. Он вчера с нами обедал.

Таким образом, дорогой отец, все завершилось наилучшим образом, и завтра я возвращаюсь к тебе.

Твоя дочь

Атиллия


Атиллия тронулась в обратный путь под впечатлением великолепного визита к прелату. Поручик на прекрасном вороном коне действительно сопровождал ее. В Санкт-Пельтене он угощал ее в ресторане лимонадом. Под вечер Атиллия пригласила поручика, весь день скакавшего рядом с ее экипажем, пересесть в коляску. Не замедляя галопа своего коня, он передал поводья кучеру Ягоде, прильнул к лошади, вынул ноги из стремян, прямо на скаку встал на подножку и вошел в коляску.

Пес Атиллии сначала зарычал, но потом стал к нему ласкаться. Устроившись на сиденье, поручик достал из-за обшлага мундира книгу.

- Что это у вас, господин поручик? - с улыбкой спросила Атиллия.

- Нечто такое, что вам, безусловно, захочется почитать и что вас, как я надеюсь, приятно удивит.

- Не так-то легко меня удивить, господин поручик.

- Тогда читайте.

Поручик протянул свою руку в черной перчатке с золотым перстнем-табакеркой и передал книгу Атиллии.

На обложке было написано:

Жизнеописание генерал-майора и кавалера
Симеона, сына Стефана Пишчевича,
за годы 1744 - 1784.
Вена, 1802

Атиллия открыла книгу, и поручик указал ей место, с которого надо начинать чтение. В книге было написано дословно следующее:

"...город Кремсмюнстер расположен на равнине, в долине речки Кремс. Городок невелик, но в нем есть очень красивые дома. Неподалеку от города, в стороне, возвышается гора, а на ней большой монастырь дивной красоты. В нем живут монахи католической веры, именуемые бенедектинцами. Старший над ними - прелат (что соответствует сану архимандрита). Город принадлежит монастырю. Не успели мы к нему подъехать на расстояние двух миль, как показался, а потом и приблизился к нам посланный прелатом форстмайстер (то есть главный лесничий). Он ведает всеми землями и лесами города и монастыря, а также охраняет зверей и птиц и надзирает за рыбной ловлей в прудах. Лесничий ехал впереди, а за ним ехали четыре разодетых охотника с ружьями..."

Атиллия, пораженная, продолжала читать описание поездки в Кремсмюнстер в 1744 г. Все описанное совпадало с ее впечатлениями и было написано слово в слово точно так, как она написала отцу. И олени, и серны, и встреча с главным лесничим и его охотниками, и как привязали собак, и как люди главного лесничего отстрелили дичь и подарили ее гостям, и роскошный обед у прелата, и серебряная посуда, и мраморный стол с фонтаном в виде кита с золотой чешуей... И наконец, мелодии, исполняемые на органе. В конце этой части стояли следующие слова:

"После обеда мы снова перешли в покои прелата, где был накрыт десерт и подан кофе".

Некоторое время Атиллия, не говоря ни слова, сидела с книгой в руках на сиденье, обитом бархатом под цвет ее волос. В книге все совпадало с тем, что только что случилось в ее жизни.

- Боже мой, где вы раздобыли эту прелесть? И кем вам приходится этот Пишчевич? Он ваш родственник? - оторопело спрашивала Атиллия своего спутника, возвращая ему книгу с некоторым испугом: ведь совпало даже число преподнесенных фазанов. - Я уж и не знаю, была ли я в гостях у прелата позавчера или сто лет тому назад. Вернулась ли я только что из Кремсмюнстера или вышла из этой книги.

- Прямо из книги, прекрасная барышня Атиллия, - отвечал поручик и, меняя тему разговора, спросил: - У вас, наверное, в Кремсмюнстере было много поклонников?

- О да, разумеется. Но дайте мне немного прийти в себя. Вы меня просто огорошили... впрочем, в Кремсмюнстере меня особенно поразил один молодой господин. Некий Александр.

- Расскажите. Теперь ваша очередь меня удивлять. Но имейте в виду, барышня Атиллия, меня трудно удивить... Итак, я весь внимание.

- Вы настаиваете?

- Я весь обратился в слух.

- И есть ради чего. - Атиллия расхохоталась. - Чтоб мне провалиться на этом месте!.. Однажды утром Александр, красивый, чернявый и волосатый, уселся на мою постель, что вся в цветочках, и стал со мной говорить, пожирая меня глазами. Всю по частям. Особенно груди. И губы. Повалил меня и ушел. Я стала думать, а что, собственно, он от меня хотел?.. После обеда он опять пришел, стройный, чернявый, с мягкими волосами и крепким задом. Опять уселся на мою постель, всю в цветочках, говорит, говорит, словно вода журчит. И опять стал меня хватать за груди, овладел мной и снова ушел. Я так и не знаю, что ему было нужно и зачем он ко мне приходил?.. Утром опять приходит, красивый, плечи шириной с двустворчатую дверь. Опять присел на мою постель, что вся в цветочках. Всю меня обласкал, опять повалил и ушел. И так каждый день. Я и вправду не понимаю, что ему от меня было нужно. Что вы на это скажете, поручик?

Они оба расхохотались. Поручик обнял Атиллию и сказал:

- Я знаю, что ему было нужно. Он хотел к вам посвататься, дорогая барышня Атиллия.

С этими словами поручик посадил Атиллию к себе на колени и стал ласкать ее груди. Атиллия в экстазе шептала ему на ухо: "Поспеши! Догоняй меня, а то я скоро кончу".

После любовных объятий, блаженно предаваясь покачиванию коляски на руках своего возлюбленного, барышня Атиллия подумала: "Лучшего Александра, чем этот Александр, мне не найти".

Она не могла видеть, что на обнимавшей ее руке жениха под перчаткой был серебряный наперсток вместо указательного пальца. Если вы не прочитали главу СПАЛЬНЯ, обратитесь к ней. Если прочитали, то это КОНЕЦ новеллы.

Спальня


Пес всегда улучал момент, когда Атиллия не поливала музыкой свои цветы, чтобы погрызть ножку рояля. Так случилось и этим утром. Атиллия не играла. Она плакала и писала на крышке рояля письмо. Собака время от времени прерывала свое неторопливое занятие, чтобы взглянуть на расстроенную хозяйку.


Дорогой и уважаемый мастер Йован.


Как вам известно, мой отец прогнал Дамаскина и его работников, не расплатившись с ними. Говорит, что не желает оплачивать недостроенный дом. Как будто они в этом виноваты. Вам он тоже не хочет платить, потому что, как он сказал, самшит перестал расти.

Меня мучают угрызения совести, потому что во всем виноват мой отец. Кто знает, как и в чем он согрешил. Поэтому я посылаю вам сумму, которая покроет ваши расходы, а также деньги для Дамаскина и его работников, чтобы возместить их труды по постройке дворца. Вы один сможете их разыскать и отдать им деньги, а тем самым возместить долг моего отца. Ни я, ни мой кучер не могли их найти. Если там есть что лишнее, употребите эти средства на построение церкви для тех, у кого растет самшитовый храм.

Мне очень жаль, что вся эта история с моим задуманным венчанием кончилась так бесславно. Зато можно по вечерам смотреть на звездное небо, над которым во Вселенной простирается огромная, Всеохватывающая Мысль...

Ваша названная дочь

Атиллия


После того как деньги и письмо были вручены, Атиллия начала выводить на прогулку отцовских борзых, чтобы они могли поточить свои когти. Была весна. Сад, уже давно засаженный по особому плану, испускал по утрам ароматы. Специально подобранные цветы и растения создавали ощущение свежести в полуденную жару, а ночные цветы откликались волнами своих запахов на лунный свет.

Атиллия проливала слезы в урны, некогда поставленные вдоль дорожек злополучным Шуваковичем, время тянулось, проходили месяцы. Атиллия решила отпустить длинные волосы. Она дождалась молодого месяца, отрезала кончики волос и спрятала их под камень, чтобы птицы не утащили их в свои гнезда.

Она сидела и ждала, пока вырастут волосы, чувствуя себя очень одинокой. Ее жених Александр был в далеком походе, зодчие Дамаскин и Йован куда-то исчезли, отца она не понимала и бранила его, когда он начинал походить на ее умершую мать, а он бывал похож на свою покойницу Марию в особенности по воскресеньям и по праздничным дням...

В одно прекрасное утро появился встревоженный Ягода с весьма важным известием:

- Самшит опять начал расти!

Это оказалось правдой. Зеленый храм мастера Йована стал подниматься к небу медленно, но верно. Значит, каменный храм над Тисой тоже растет, заключил Николич и помчался вместе с дочерью в свое поместье, на Аду.

Но там его ожидало разочарование. Начатая, но незаконченная постройка была более чем в плачевном состоянии. Камень был растащен до фундамента, который весь зарос кустарником, диким виноградом и бурьяном, так что его едва можно было разглядеть.

Николич пришел в ярость и хотел было пнуть ногой вертевшегося около них пса, но вовремя вспомнил, что пес успевает укусить прежде, чем его коснется нога. Поэтому господин Николич сдержал свои чувства. Он сел в коляску и уехал домой.

Атиллия с ним не поехала. Сидя на берегу реки, она напевала вполголоса:


Тиса полноводная,
ты, река свободная,
возьми мои горести,
принеси мне радости.

Золотятся воды
посреди реки,
сердце предвкушает
счастье от любви...


Под вечер она пошла в недостроенный дворец. В крытой галерее под колоннами на стене была выложена изразцами большая карта ближайших окрестностей в пойме Тисы. Живые краски обожженной глины изображали все вокруг - и Аду, и дворец над Тисой, и леса, и холмы, и отдаленные городки. Внизу был указан масштаб в милях. В верхнем углу был крупно нарисован земной шар, пронзенный стрелами, означавшими страны света.

В холле с камином она нашла на подоконнике ключи от комнат. Чуть поодаль лежал и большой деревянный плотничий циркуль, принадлежавший Дамаскину.

- Оказывается, он тут кое-что забыл!

Это все-таки была весточка от него. Атиллия развеселилась.

Спальня была не заперта, и она вошла. По чертежам Дамаскина Атиллия знала, что спальня должна быть в центре дворца. Но она не ожидала, что спальня такая огромная, круглая, с роскошной большой и тоже круглой кроватью посередине. Она упала на кровать и расплакалась.

Уже смеркалось. Она решила переночевать в замке. Впустила собаку и приказала подать ужин в постель. Она ела с удовольствием, как это всегда бывает после слез, продолжая разглядывать странное помещение. По волосам пробегали искры, в голове проносились лишенные смысла отрывки каких-то давних разговоров. Ее окружали две тишины, одна, маленькая, во дворце, и другая, безграничная, за его пределами - этой тишины боялась и собака, сидевшая в комнате... Атиллия заглянула во все три окна. Одно окно смотрело на Тису, невидимую в ночи - из него веяло свежестью и запахом реки. От Тисы донесся какой-то крик. Атиллия испугалась и решила запереть дверь. Но ключ проворачивался в замке, словно замочная скважина его не принимала. Если бы не безграничная вера в искусство Дамаскина, Атиллия подумала бы, что замок неисправен. Но она продолжала поворачивать ключ, считая обороты. На тридцатом повороте ключа замок щелкнул, и дверь заперлась. Тогда Атиллия испугалась еще больше. Она не была уверена, что сможет открыть дверь, и с ужасом подумала, что может остаться во дворце навсегда. Но когда дверь открылась при тридцатом повороте ключа, Атиллия, утомленная своими слезами и страхами, заснула, повернувшись лицом к окну, выходившему на Тису.

Утром ее разбудило солнце. Дамаскин так развернул комнату, чтобы солнце будило Атиллию по утрам. Ее окружала незнакомая круглая, точно циркулем выведенная опочивальня. Атиллия вспомнила найденный накануне циркуль и подумала: "Если воткнуть циркуль в центр спальни, то есть в центр дворца и постели, где я лежу..." Тут она вскрикнула, почти ощутив циркуль Дамаскина прямо у себя между ногами. "Ну и наглец этот Дамаскин!" - невольно подумала она.

Немного придя в себя и даже приободрившись, Атиллия продолжила изучение комнаты. Она встала, подошла к залитому солнцем окну и остановилась не дыша. В саду, прямо под окном, стояла каменная темнокожая женская фигура с зелеными глазами. Стеклянные глаза мраморной девушки были устремлены прямо на Атиллию, а указательный палец левой руки звал ее к себе. Правой руки у статуи не было.

"Так это статуя, которую раскопал Дамаскин", - поняла Атиллия и заключила, что фигура возвращена в поместье тайком от ее отца и что это - весточка от Дамаскина.

"Если принять спальню за круг, обведенный циркулем, надо идти по прямой на восток, куда зовет статуя. Если проехать необходимое расстояние, я, возможно, пойму, что мне хочет сказать Дамаскин. Но какое это расстояние?"

Атиллия хотела выйти в сад, но ее опять задержал замок. Ей снова пришлось тридцать раз повернуть ключ, чтобы открыть дверь. Тогда она поняла. Это число было следующей фразой безмолвного послания Дамаскина.

Она вышла в галерею и подошла к карте, установила циркуль Дамаскина на Тисе, рядом с Адой, там, где стоял дворец, и описала окружность радиусом в тридцать миль, используя масштаб, указанный на карте внизу. Затем провела прямую из центра точно на восток. Радиус пересек окружность на том месте, где был обозначен Темишвар. Атиллия подскочила от восторга и крикнула Ягоде:

- Запрягай, Ягода! Едем! В Темишвар!

Там ей показали дорогу до только что завершенного храма Введения. Она его сразу узнала, вспомнив чертеж, который в свое время принес ее отцу архитектор Йован по прозванию Лествичник. Церковь была точно таких же очертаний, как самшитовая у нее в саду, только здесь она была завершена, отделана камнем и мрамором, со всеми семью окнами. Без сомнения, это была та самая церковь зодчего Йована, посвященная Введению Пресвятой Богородицы во Храм.

Атиллия вошла в нее.

- Входите, входите, барышня Атиллия, мы вас уже давно ждем, - обратился к ней священник, указывая ей место на скамье вблизи алтаря. Над сиденьем Атиллия увидела красиво исполненный герб Николичей фон Рудна, свой герб:

[Nikolich coat of arms]

Священник вручил ей документ с печатью и крошечную коробочку, обшитую мехом. В грамоту, удостоверявшую имя владельца церкви Введения, было вписано имя Атиллии. В коробочке же оказались обручальные кольца.

- Это подарок зодчего Йована вам и вашему жениху, - пояснил священник. С внутренней стороны на каждом из колец была вырезана буква "А".

- Какого Йована? - спросила Атиллия. - Ведь их двое!

- Но ведь и колец тоже два, - отвечал священник с улыбкой.

(Если вы не читали главу СТОЛОВАЯ, обратитесь к ней. Если прочитали, то это КОНЕЦ

Наша библиотека является официальным зеркалом библиотеки Максима Мошкова lib.ru

Реклама