Регистрация Вход
Библиотека /
Поиск по библиотекеМоя библиотекаИскать книгу(обмен)

Камиль Зиганшин. Пять рассказов

Камиль Зиганшин. Пять рассказов


Камиль Зиганшин. Перелом


--------------------------------------------------------------- © Copyright Камиль Ф. Зиганшин, 2000 Email: yakovlad@chat.ru Date: 4 Jul 2001 --------------------------------------------------------------- Наконец-то унылая и длинная зима кончилась, а бурливая, клокочущая весна мало помалу сменилась размеренным летним покоем. Теплым июньским днем неутомимый бродяга Корней отправился к озеру, которое обнаружил в юго-восточной части Впадины этой весной, в пору массового пролета птиц. Оно находилось между трех холмов и питалось небольшими ручьями, стекавшими с них. В скиту все были изумлены, узнав о существовании озера: "Сколько лет живем, а не ведаем о нем". Если учесть, что водоем имел почти полверсты в диаметре, и в самом деле было удивительно, как это до сих пор никто не обнаружил его. Обнаружить озеро Корнею помогла природная наблюдательность: собирая весной у подножья одного из холмов сладкую в эту пору клюкву, он обратил внимание, что стаи птиц садятся и взлетают с одного и того же места. По мере того, как скитник поднимался на холм, до него стали доноситься крики множества птиц и вскоре, из-за деревьев, блеснула гладь озера с небольшим скалистым островком посередке. Отдельные крупные льдины, точно серые тени призраков блуждали по воде. Над ними, с металлическим скрежетом, носились не знающие покоя чайки. Заливы озера буквально кишели водоплавающими. Мелководье бороздили утки всех мастей: степенные крякши, юркие чирки, горластые клоктуны; важные гусаки; особняком - лебеди. Иные птицы резвились в воздухе, выделывая сложные пируэты, закладывая крутые виражи. Другие - куда-то торопливо улетали, третьи - возвращались. Птиц было такое множество, что от их разнородного крика, гогота и хлопков крыльев сам воздух казался беспрерывным, радостно-ликующим стоном. Невообразимый галдеж и плеск воды не прекращались ни на минуту. Несмотря на разноголосицу, все они воспевали весну, начало нового круга жизни. Сейчас поверхность озера с затонувшими в нем облаками блестела, как полированная: пережив радость встречи с родиной, птицы погрузились в заботы по высиживанию потомства. Корней шел по обрывистому берегу, когда приметил на сером фоне островка ярко-зеленое пятно. -Весной его не было, - подумал он... В этот момент, прямо из-под ног, с оглушительным треском вылетела сидевшая на яйцах куропатка. Чтобы не наступить на гнездо Корней отвел ногу в сторону, но, угодив в свежую медвежью лепешку, поскользнулся и, не удержав равновесия, полетел с обрыва. Обо что-то ударился. Раздался жуткий хруст. Корней попытался было сразу встать, но боль в ноге была такой острой, что тут же сел. Кость левой голени согнулась так, словно в ней появился дополнительный сустав. Перелом!!! Осознав всю серьезность своего положения, Корней лихорадочно размышлял, что предпринять. Пытаясь подозвать Снежка или Лютого, он поулюлюкал, посвистел. Холмы, плотным кольцом окружавшие озеро, не выпустив призыв о помощи, ответили дружным эхо. Теперь Корнею стало понятно, почему это озеро так долго не могли обнаружить. Сколько не кричи, за холмами никто ничего не слышит. От деда парнишка как-то слышал, что сообразительные лисы при переломе закапывают лапу в мягкий грунт и терпеливо неподвижно сидят, пока кость не срастется. "Надо попробовать?" - решил скитник и, корчась от боли, сполз поближе к воде. Снял с поврежденной ноги чуни с опорками. Выкопал рукой в жирном иле канаву и бережно уложил ее туда. Стиснув зубы, на ощупь состыковал сломанную кость. Затем завалил ногу вынутым илом, ладонями утрамбовал его. А чтобы самому удобно было лежать, нагреб под спину сухой береговой хлам, под голову сунул котомку с припасами. Когда взмокший Корней с облегчением откинулся на спину, его напряженное лицо прояснилось. Теперь следует набраться терпения и ждать помощи. А для начала не мешает оглядеться. Он лежал на берегу залива. За спиной, в пяти саженях поднимался, ощетинившийся густым лесом, обрыв. На вершине старой, с обломанной верхушкой лиственницы, словно шапка, нахлобученная на ствол, гнездо заправского рыбака - скопы. Слева и справа небольшие заводи, заросшие местами осокой. Само озеро окружено зелеными холмами. Передохнув, он, на всякий случай, еще несколько раз поулюлюкал Снежка, но кроме двух грузных, блестящих, словно ваксой намазанных ворон, давно алчно вглядывавшихся в беспомощно лежащее существо, да подтянутого куличка, беззвучно семенившего по влажному илу, на его крик никто не обратил внимания. Обездвиженного Корнея стало донимать, нимбом колыхавшееся над головой, комарье. Пока скитник возился с ногой, они почти не беспокоили, но, как только он лег на спину, набросились с таким остервенением, что можно было подумать будто в окрестностях кроме него нет ни единого живого существа. Пришлось достать из котомки банку с вонючей дегтярной мазью с какими-то, известными только деду, добавками, и натереть ею руки, шею и лицо. Кровопийцы с сердитым писком кружились вокруг, но кусать перестали. Под этот назойливый, монотонный писк Корней даже задремал. Проснулся от влажного толчка в щеку. -Лютый, ты? В ответ шершавый язык лизнул его. Скитник обнял поджарого друга, потрепал за пышные бакенбарды, взъерошил дымчатую, с коричневым крапом шерсть. -Умница! Молодец, что нашел! Давай, брат, выручай! Видишь, я не ходячий. Беги в скит, приведи отца... Давай, иди, иди... Что с тобой? Не понимаешь? Повторяю: иди в скит. Приведи отца. Лютый, изображая нежелание, выразительно отвернул морду и бесстрастно наблюдал за носившимися над озером, словно серебристые тесемки, чайками. Корней, наконец, сообразил, что кот в скит не пойдет даже по такому чрезвычайному поводу: после недавней стычки с Маркелом, он в скиту ни разу не появлялся. Хотя эту историю и стычкой-то назвать трудно. Так, обычное недоразумение. Но кот обиделся сильно. А дело было так. В самом начале апреля, Маркел, соскучившийся по солнцу, вышел на крыльцо и, водя узловатым пальцем по строчкам, перечитывал слабеющими глазами любимые "Златоструи". Эту книгу Маркел берег пуще других, в руки никому не давал. Положив ее на скамью, он зачем-то зашел в дом. А Лютый, лежавший рядом на ступеньке крыльца, обратил внимание на бег страниц, перелистываемых набежавшим ветерком. Рысь привстала и, гася его, нерасчетливо махнула когтистой лапой. Две вырванные страницы понесло по снегу. Вышедший Маркел, увидев это, не удержался, схватил стоящую у двери метлу и швырнул ее со всей силы в Лютого. От обиды и несправедливости, ведь он не сделал ничего плохого, кот возмущенно оскалился и, сузив зрачки в темные, непроницаемые щели, прижав уши, покинул скит. С того дня его ни разу не видели. С характером оказался кот! Нелюдимым стал, скрытным. Одному Корнею только и сохранил расположение: -Ну, ладно. Не хочешь идти в скит, так хоть напиться помоги. Пить, страшно хочется, придумай что-нибудь, Лютик! Выслушав его с самым глубокомысленным видом, кот зашел в озеро. Шлепая лапой по воде, он забрызгал Корнея по грудь. -Спасибо дружок, но я пить хочу, а не купаться, - Корней выразительно изобразил, как он глотает воду, и как ему от нее становиться хорошо. Лютый отряхнулся и озабоченно забегал по берегу, поднялся на обрыв, вернулся и с силой заскреб когтями податливый ил. На дне ямки показалась вода. Тут его похоже осенило. Он, продвигаясь задом к озеру, прорыл лапами вдоль тела друга канавку - вода заполнила ее, и Корней смочил лицо, а через некоторое время, когда муть осела, напился, черпая воду ладошкой. - Ну, ты голова! - с восхищением произнес Корней и прижал кота к себе, готовый от счастья тоже замурлыкать. У Лютого на морде заиграла горделивая улыбка. Его глаза как бы говорили: -Лютый тоже умный, всегда что-нибудь придумает. Кот прилег рядом, подставив морду с пышными бакенбардами солнечным лучам. Корней долго благодарно почесывал и поглаживал друга. Лютый от блаженства неумолчно и самодовольно порокатывал. Вдоволь насладившись ласками друга, рысь села и мусоля лапы стала умываться, усердно протирая морду. Надо сказать, кот всегда был чист и опрятен. Даже кусочки мусора не цеплялись к нему. Но, как только наползающая с востока ночь погасила алое сияние одиноких облаков, и на небе замигали первые звезды, он молча встал и удалился в лес. Первый день закончился - сколько Корнею еще предстоит пролежать так на берегу? Самолюбивый Лютый в скит наверняка не пойдет, а отец, привычный к отлучкам сына, раньше чем через три дня его не хватится. Хорошо еще, что уходя, рассказал ему, о своих планах. Почувствовав голод парнишка достал из котомки вяленного мяса, лепешку и стал жевать. Мир погруженный во мрак казался пустынным и безжизненным. Лишь редкие звезды, просвечивающие сквозь размазанные по небу облака, подмигивали ему. Озеро тоже будто уснуло. Вода была неподвижной и маслянисто-черной. Вот на нее легла серебристая дорожка выползшей из-за холма луны. Корней хорошо знал, что окружающий его покой и тишина обманчивы, что ночью жизнь замирает только у дневных животных и птиц. С вечера ей на смену просыпается богатая, но несуетливая жизнь ночных обитателей, кажущаяся таинственной и непонятной лишь из-за того, что она невидима для человека. А вообще-то, она течет обычным порядком: кто-то выслеживает, кто-то любит, кто-то утоляет голод, кто-то чистит логово, и при этом каких-либо явных звуков не слышно. Ночная тайга любит покой и неприметность во всем. Когда, из-за холма выползла полная луна Корнею сразу стало видно, что вокруг суетятся крепкосбитые лесные мыши. Интересно было наблюдать, как эти крохотные призраки, неслышно перебирая лапками по земле, играли в одни им понятные игры. С вершины громадной ели сорвался пушистый серовато-желтый комочек и, распластав лапки и распушив хвост стремительно перелетел на ближнее к Корнею дерево. Тихонько прокрался на самый конец длинной ветви и настороженно глянул вниз, туда, где лежал человек. Поза человека выражала такую беспомощность, что даже крохотная белка почувствовала себя более уверенной и сильной. Вскоре, внимание Корнея привлекло шумное чмокание и сопение лосей, бредущих по заливу. Аппетитный хруст сочных побегов, которые они отщипывали, опуская морду в воду. Корней, на всякий случай, окликнул Снежка, но лоси испуганно шарахнулись и убежали под защиту леса. Уже светало. Туман, рождающийся над заливом, струился над водой, как легкий прозрачный дымок. Незаметно густел и, еще до восхода солнца, залил поверхность водоема густым молоком. Но с рождением дня с берега потянул ветерок, насыщенный густыми запахами леса. По застывшему глянцу озера поползла рябь. Туман стало отжимать к дальнему холму. Вскоре проявились очертания одинокого острова. Они менялись, казалось остров перемещался, укрываясь от лучей солнца, то исчезая, то вновь воскрешаясь в клубах тумана. Когда солнце пробилось сквозь туман, появился Лютый. Увидев, что его друг в порядке, немного покрутившись возле, опять удалился. Провожая рысь взглядом, Корней заметил у комля ели, росшей на краю обрыва, высокую кучку шариков-испражнений летяг. Эти ночные существа живут парочками в дуплах и, по поверью, бытовавшему в скиту, близость летяги приносит счастье. Сей факт приободрил Корнея. Днем Лютый еще несколько раз наведывался, ненадолго ложился мурлыча лесные новости и исчезал. В один из визитов принес куропатку. Тронутый такой заботой, Корней мягко и нежно потрепал кота за крепкую шею и чмокнул в прохладный нос. Натаскав крючком на веревке груду хвороста, он разжег костер и испек дичь. Вынужденное заточение на берегу озера имело и свои достоинства. Корней никогда бы не увидел столько любопытных сцен из жизни обитателей тайги, если бы не необходимость столь долго и неподвижно лежать на одном месте. Вон на соседний мысок вышла семья: медведица, два пестуна и медвежонок. Оглядев берег, они зашли в воду. Молодежь стала плескаться, обливаться водой, бороться. Мать, лежа в воде, умиротворенно созерцала их забавы. Наигравшись, они так же дружно скрылись в зарослях. Через несколько часов, на этом же месте, устроила соревнование по скоростному спуску на спине по глинистым, скользким от сочившейся воды, береговым желобам выдра. Но были и трагические сцены. Как-то, на второй вечер зоркий Корней разглядел робкую мордочку зайчишки. Смешно приспустив одно ухо, и слегка пошевеливая тонкими усиками, он с любопытством поглядывал из-за моховой кочки, покрытой листьями и сочными ягодами морошки на Корнея. Внезапно перед ним возник, расстилаясь серым лоскутом, филин. Стиснутый смертоносными когтями зверек отчаянно завопил, но, после мощного удара клювом по темени, затих. Пернатый хищник, как будто устыдившись вероломности своего нападения, торопливо скрылся вместе с добычей в лесной чаще. Вот спустилась с обрыва старая, с облезлой сивой шерстью росомаха, косолапая, точь-в-точь как вчерашний медвежонок. Попила воды и принялась что-то искать на берегу. Каждое утро над озером появлялась скопа. С шумом касаясь воды, она выдергивала жирных извивающихся муксунов, запуская в их спины свои железные когти. Напрягая все силы и частя крыльями, долетала до берега, бросала рыбину на землю и добивала добычу клювом. На третий день дедова мазь кончилась. По мере того как с потом и ветром с кожи сходили ее остатки, все наглее и злее становились мстительные комары. Обессиленный войной с этими несметными полчищами, Корней под утро все-таки заснул. Очнувшись из небытия, открыть глаз уже не смог: лицо покрывала густая, соленая маска. Не сразу понял он, что это кровь. Руки пострадали меньше. Над ухом кто-то горячо задышал и осторожно лизнул лицо. С великим трудом приоткрыв левый глаз (правый совершенно заплыл), Корней разглядел нечто волосатое. Не сразу даже сообразил, что это морда Лютого. Вовремя поднялся и ветер. Он загнал береговых комаров вглубь леса. Поверхность озера потемнела. Встревоженно зашумели деревья. Порывы ветра раскачали первые волны. С шипением накатываясь на берег, они уже доставали ноги скитника. Корней заволновался - неровен час, разгуляется стихия, и волны накроют с головой. На его счастье, вскоре донеслись голоса людей. Злопамятный Лютый сразу ушел. Корней, что было силы окликнул искавших его скитников. Соорудив носилки, мужики унесли покалеченного парня в скит. Наблюдавшие за всем этим вороны долго кричали от досады. Перелом оказался сложным, кость срасталась медленно. По настоянию деда Корнея перенесли к нему в хижину. В начале осени парень стал, наконец, потихоньку подниматься и, опираясь на дедов посох, ходить возле хижины. Переживая, что почти все лето пробалбесничал, попросил, чтобы ему принесли из скита кули с орехами, и, наколов семян, принялся, готовить из них ореховое масло. Эти долгие дни вынужденного лежания для Корнея не пропали даром. Дед посвящал внука не только в тонкости лекарского искусства, но и говорил о предназначении человека, о старой вере, о Боге, подробно рассказал Корнею о своей юности, о завещании святого Варлаама, о бесценных реликвиях хранимых в скиту. В одну из таких бесед Корней поделился с дедом своей сокровенной думой - повидать свою эвенкийскую родню. -Дело доброе, но трудноразрешимое. Ты же знаешь у нас запрещено покидать Впадину. Сколько раз покидали ее, столько же раз Господь посылал нам наказание. Потому и установлен запрет. -Но, согласись, деда, не будь этих отлучек, и я бы на свет не явился. Отшельник от такого неожиданного возражения надолго замолк, вспоминая историю женитьбы своего сына. Когда Корней уже решил, что дед не желает говорить на эту тему, тот обронил: -А, что? Пожалуй, поговорю я с Маркелом. Может Уступит? Но Маркел был непреклонен. Побеседовав прежде с отцом Корнея, призвал он к себе и парня. -Сказывал мне Никодим про твое желание навестить родню кочевую. Дело доброе, богоугодное. Предков грех забывать, но, благое начинание твое может обратиться в пагубу всей общине. -Святой отец, Господь милосерден, будьте же и вы милостливы. Не бойтесь совершить богоугодное дело и исполнить мое прошение. Рассерженный настойчивостью молодого скитника, строгий Маркел счел излишним, продолжение разговора и прямо сказал: -Ты знаешь, что послушание и покорность не только перед Богом, но и наставником, и всем старшим в нашей общине святы. Ты еще не зрел. Заботясь об общине, думаю, что все же не можно выполнить твое прошение. Корней смиренно выслушал, и, как не хотелось исполнить свою мечту, покорился воле старца. Со слезами на глазах он направился к выходу. Удовлетворенный Маркел остановил его: -Повремени. Я испытывал твою благочинность. Было мне во время вечерней молитвы видение. Явился святолепный Варлаам, стоящий перед иконой, и молвил он: "Ступай с Богом и неси имя Божье иноплеменцам лесным. Добрым делам вспомоществуй. Молодыми укрепится скит сей". И понял я, что речь о тебе шла, яко о молодом продолжателе дела Варлаама.

Камиль Зиганшин. Беркут


--------------------------------------------------------------- © Copyright Камиль Ф. Зиганшин, 2000 Email: yakovlad@chat.ru Date: 4 Jul 2001 --------------------------------------------------------------- Пара орлов то гоняясь друг за другом, то кругами поднимаясь, так высоко, что становилась чуть видна, то зависая на одном месте, то пикируя вниз к возвышающейся посреди Впадины скалистой гряде, напоминавшей сгорбленного медведя, радовалась наступавшему теплу. На одну из ее зазубрин, торчащих вдоль гребня, и опустились величественные птицы, надолго застыв, подобно гранитным изваяниям. Еще лет десять назад, молодой паре приглянулось это уединенное место, и они устроили здесь гнездо, представлявшее собой огромную кучу веток вперемежку с перьями и костями. Подстилкой беркутам служил мох и верхушки пахучих веточек багульника. Гнездо располагалось так, что не было заметно снизу, но, вместе с тем, достаточно высоко, чтобы обозревать окрестности. В этом году, как обычно, в конце мая в нем появилось яйцо, через неделю - второе. Теперь орел добывал пищу в одиночестве. Высмотрев жертву, он камнем падал вниз и тут же, медленно и мерно взмахивая крыльями, поднимался с поживой, устремляясь к сидящей на яйцах подруге. Орлица иногда сходила с гнезда, и на два крупных белых яйца спешил присесть супруг. А она разворачивала огромные крылья, потягивалась и взмывала под небеса размяться. *Беркут - самый крупный орел, обитающий в России. Настал час, когда скорлупа одного из яиц треснула, из щелочки показался клювик. Он жалобно пискнул, и заботливая мать помогла первенцу выбраться на свет. Боже! До чего он был жалок и безобразен! Как дрожало его покрытое белым пухом тельце! Но большой, малиновый внутри клюв-кулек уже раскрыт и настойчиво просит пищи. Накормив птенца, орлица прикрыла его теплой грудью. Вскоре вылупился второй. Птенцы отличались необычайной прожорливостью и беспрерывно требовали все новых и новых порций мяса. Чтобы заполнить их бездонную утробу, один из родителей без устали промышлял, то и дело принося тетеревов, зайцев и прочую живность. Зато и росли детки не по дням, а по часам, быстро покрываясь теплым и густым пухом. Чем старше становилось потомство, тем напористей требовало оно добавки. Измотанные отец с матерью увертывались, отходили подальше от орлят, но, не в силах слушать их душераздирающий писк, уступали и отправлялись на поиски корма уже вдвоем. В те дни, когда солнце пекло особенно сильно один из родителей все же вынужден был оставаться в гнезде, и, расправив зонтом огромные крылья, создавал для птенцов тень. Таким же образом укрывали орлят и от дождя. В тот злополучный день во Впадине стояла тихая, безветренная погода. Измотанная бесконечными поисками прокорма орлица, расслабленно парила над лесом, поджидая возвращения неутомимого супруга. Тем временем, беркутята взобрались на камни, беспрестанно хлопали крыльями, и, подражая взрослым, пытались издавать грозный клекот. Один из птенцов потеряв равновесие, то планируя, то беспорядочно кувыркаясь, свалился к подножию скалы. Пригнув головы к земле, по лесу рыскала семья волков. Они внимательно обнюхивали попадавшиеся следы, крепкий дух помета, запахи дичи, витавшие в воздухе. Остромордый волчонок, по примеру отца, рыскал туда - сюда, туда - сюда, неумолимо приближаясь к затаившемуся в траве птенцу. Пролетавшая в это время над скалами орлица, увидев, что у гнезда копошится только один малыш, пошла на снижение и заметила бродивших у подножья скал волков. Опустившись еще ниже, она разглядела, затаившегося в траве, пропавшего птенца и волчонка, идущего прямо на него. Мать круто спикировала, но, поскольку кусты мешали сразу прикончить волчонка, опустилась чуть в стороне от него и, отвлекая внимание на себя, предостерегающе защелкала клювом. Молодой хищник оскалил клыки и визгливо затявкал, призывая старших на помощь. Родители примчались без промедления. Они с двух сторон набросились на грозную птицу и волк, изловчившись, точным ударом клыков ополовинил ей крыло. Взмахивая кровоточащей култышкой, орлица попыталась взлететь, но лишь неуклюже завалилась на бок. Воодушевленные волки тут же ринулись в атаку. Птица, что было силы, забила целым крылом и отлетела-отползла на три сажени. Поняв, что в воздух не подняться, она опрокинулась через хвост на спину, и выставила страшные когти-крючки, громким клекотом призывая подмогу. Устрашающая поза приостановила атакующих. Но, быстро сориентировавшись, умные звери оббежали птицу, собираясь напасть с головы. В это время, услышавший призыв орлицы, с неба черным камнем свалился на спину волка беркут. Восемь скрюченных когтей- кинжалов вонзились в его загривок и, приподняв, опрокинули наземь. Мощный удар стального клюва оглушил зверя. Бесстрашный орел успел сильно надорвать когтями живот серого. Но, ринувшаяся на выручку волчица, сомкнув челюсти на шее орла, обезглавила пернатого защитника. Расправившись с беркутами, она подозвала перепуганных волчат, и вскоре от царственных и когда-то грозных птиц остались лишь груды перьев. Порыскав вокруг, волчица обнаружила и затаившегося птенца. Не помогли тому ни хранимое им молчание, ни полная неподвижность. Слегка придушив орлика клыками, мать отнесла еще живую добычу волчатам. Покалеченный же волк заполз под выворотень, чтобы никто не видел его последних мучений. Ольга, ходившая с бабами по грибы, сообщила сыну о кучах орлиных перьев у подножья горы Медведь. Огорченный Корней отправился туда и, вскарабкавшись на Орлиную скалу, обнаружил совсем сникшего от жажды и голода осиротевшего птенца. Увидев живое существо, тот с надеждой раскрыл клюв: Уже через неделю орленок встал на крыло, но Корней еще долго продолжал подкармливать очередного питомца, подзывая его к себе особым свистом. Орлик так привязался к парню, что безбоязненно ел прямо из рук. В последствии, завидев с высоты благодетеля, он трепещущей тучей налетал на него и, довольный произведенным эффектом, с трудом размещаясь на плече; складывал крылья, демонстрируя темно-коричневую с рыжинкой грудь. Повертев головой, он заглядывал в лицо Корнея, и, игриво поблескивая желтыми глазищами, щелкал клювом. Довольный парнишка ласково гладил приятеля и угощал чем-нибудь вкусненьким. Со временем Рыжик так избаловался, что если в котомке не находилось ни чего подходящего, он сердито дергал Корнея за волосы, обиженно отворачивался и улетал. Парнишка, чтобы успокоить и порадовать любимца, обычно шел к реке, вынимал из ближней морды пару рыбин, и свистом подзывал милого вымогателя. Мир восстанавливался. *Морда - ловушка для рыбы, сплетенная из гибких прутьев ивы или тальника.

Камиль Зиганшин. Горное око


--------------------------------------------------------------- © Copyright Камиль Ф. Зиганшин, 2000 Email: yakovlad@chat.ru Date: 4 Jul 2001 --------------------------------------------------------------- Впадину, в которой укрылся скит, обрамляли два вытянутых с запада на восток хребта: Южный - более низкий, пологий и Северный - высокий, величественный, в бесчисленных изломах и трещинах, с чередой снежных пиков по водоразделу. Корней, любивший побродить по тайге, прекрасно ориентировался среди холмов, ключей, чащоб и болотин Впадины. И никто лучше его знал, где нынче уродилась малина, где гуще морошка, где пошли грибы. Да и зверье настолько привыкло к нему, что без опаски продолжало заниматься своими делами даже, когда он проходил мимо. Во время этих странствий молодой скитник научился подражать голосам большинства лесных обитателей, и разговаривал с птицами, зверями, травами, деревьями, дождем, ветром, солнцем. И они, казалось, понимали его. Как-то, еще в детстве, гуляя по лесу, он услышал треск повалившейся ели. Падая, она зацепила и сильно надломила ствол росшей рядом осины. -Больно, больно! - донеслось до Корнея с места падения. Он кинулся на помощь, но под деревом никого не обнаружил. Перепуганный мальчонка рассказал о странном и непонятно чьем крике деду. Внимательно выслушав внука, тот пояснил: -Запомни, Корнюша - мертвого на земле ничего нет, все вокруг живое. А коли ты услышал боль дерева, стало быть - дан тебе редкий дар чувствовать чужую боль. Думаю, из тебя хороший врачеватель выйдет. Это отрадно. К шестнадцати годам Корней настолько подробно изучил Впадину, что ему стало тесно в ней. Его манили новые неизведанные места. Он все чаще заглядывался на горные пики Северного хребта, волнующие своей красотой и неприступностью. Почти каждый погожий вечер он просиживал на крыльце, зачарованно наблюдая, как заходящее солнце румянит западные скаты отрогов. Бывая у деда, Корней не раз делился с ним сокровенной мечтой: подняться на самый высокий пик, но тот сердился на внука, запрещая даже помышлять об этом. -Деда, ну почему мне нельзя в горы? Я уже взрослый, сильный. За один день обернусь! - уговаривал Корней. Видя, что одними запретами не обойтись, Никодим вынужден был, взяв с внука обет молчания, рассказать ему историю про монаха, про страшный мор в пещерном скиту, располагавшемся много лет назад на склоне Северного хребта. -Помни, ведаем о том только я, да Маркел. Ты третий, кому сия тайна доверена. Люди, известно, зело любопытны, а последствия для нас всех могут быть ужасными: найдется непоседа-ослушник, вроде тебя, заберется туда, и тогда всем нам смерть. Потому-то и наложили мы с Маркелом строгий запрет. А ты и впрямь вырос, - Никодим с нескрываемой гордостью оглядел внука так, как будто увидел впервые - Пожалуй, дозволю тебе подняться в горы. Но тех пещер сторонись, не приближайся к ним. Готовясь к восхождению, Корней забирался на утес неподалеку от обители деда, и подолгу разглядывал, широкую ступень плато, крутые склоны хребта, иссеченные лабиринтами ущелий, намечая удобный и безопасный путь к господствующему над всеми четырехглавому пику. - Чем выше поднимался Корней, тем шире открывались пределы, тем острее ощущал он себя песчинкой в этом многоликом и огромном мире. Лесистая подошва хребта отлого переходила в вытянутое плато. Его ширина колебалась от трехсот до шестисот саженей. Упиралось оно во вздыбленный горный хаос: высоченные гольцы, нехоженые отроги, скалы, зияющие чернотой трещин, ниши, стрельчатые шпили. И нигде ни одного деревца, лишь вдоль границы перехода в хребет длинная, узкая полоса ельника, а выше сплошь голые каменные склоны покрытые пятнами разноцветного лишайника, да кое-где клочками кедрового стланника. Само плато, напротив, сплошь устлано тучной, по пояс, травой, среди которой крупными листьями выделялся медвежий лук - черемша. От безмятежной тишины и приволья Корнею даже захотелось упасть с разбегу на перекатываемые ветром изумрудные волны и неподвижно лежать на них, бездумно внимая голосу ветра и щебету птиц. Там, где плато упиралось во вздыбленные склоны хребта, стояла почерневшая от времени, часовня, а рядом, из груды камней, торчал такой же черный лиственный крест высотой сажени в три, а может и более. Подойдя ближе, Корней сумел разглядеть, что поперечины креста, защищенные шатрами, покрыты резьбой со скорбными словами из Евангелия. На камнях, подле креста, Корней увидел свежий букетик альпийских цветов. -Господи, помилуй! Не уж-то из пещерного скита еще кто жив? - со страхом и благоговением подумал он, крестясь. Помолившись на потемневшую, и кое-где уже облупившуюся икону, висящую над входом, Корней с тайной надеждой вошел в древнее святилище, но там было пусто. Еще раз, сотворив молитву, скитник заторопился к круто поднимающемуся склону хребта. Но, не пройдя и сорока шагов, оказался на краю провала, в глубине которого притаилось озерцо, очень похожее на глаз. Его безмятежность и красота так очаровали и расслабили парнишку, что он скинул одежду и, хотя в глубине души шевельнулось какое-то нехорошее предчувствие, он не обратил на него внимание и нырнул с высокого берега между отражений белых облаков. Ледяная вода обожгла, вызвав ощущение приятной свежести и бодрости. От ее плеска между берегов заметалось гулкое эхо. Проплыв озеро туда и обратно, Корней стал высматривать место, где сподручнее было бы выбраться. Но безобидные сверху берега снизу выглядели совершенно по-иному: куда ни глянь, гладкие базальтовые стены в три человеческих роста, покрытые осклизлым, охристым налетом. Пловец попытался вскарабкаться по ним, но пальцы лишь скользили по влажным камням. Другой бы, в его положении, пожалуй, закрыл бы глаза, выдохнул воздух и погрузился в многометровую толщу, дабы без долгих мучений обрести вечный покой на дне. Но, не таков Корней, чтобы сдаваться без борьбы. Проклиная свою неуместную прихоть, из-за которой оказался в каменном мешке, он лег на спину и, чуть шевеля ногами, тихонько дрейфовал, покачиваясь на воде. Глядя в голубой овал неба он просил у Господа милости и помощи, но по небу, словно унося надежду, уплывало последнее перо-облачко. Вода была столь холодна, что даже закаленный парнишка вскоре стал ощущать неприятный озноб, проникающий все глубже и глубже. Вдруг спину что-то царапнуло. Перевернувшись Корней увидел в воде, прямо под собой, гряду камней. Она тянулась несколько саженей и, резко обрываясь, терялась в глубине. Приободрившийся пловец перекатал легкие в воде камни в одну кучу, и сложил из них островок, на котором можно было лежать и греться на солнце. Но прежде он преклонил колени, творя молитву: -Благодарю тебя, Всемогущий! Не отведи милость свою от раба твоего неразумного. Отче наш, вразуми меня грешного, спаси и сохрани, молю Тебя. Во всем полагаюсь на волю и милость Твою. Аминь! Солнце скрылось. Сразу похолодало. Настала тягостная мучительная ночь. Пронизывающий холод и сырость добирались до самых костей. Что же делать? Где искать спасение? Почему я не внял предостережению свыше и поступил так опрометчиво? Стремясь поддержать в себе равновесие духа и спокойствие, молодой скитник страстно молился, веря, что Господь не даст погибнуть. Ведь он уже дал надежду - островок. На следующий день солнце в каменный мешок заглянуло только к полудню. И сразу, будто чья-то теплая, трепетная улыбка оживила съежившегося на островке человека. Уняв дрожь, Корней еще раз с надеждой осмотрел цепким взглядом отвесные стены провала и, убедившись, что самостоятельно отсюда никак не выбраться, сосредоточил свое внимание на поросших травой краях каменного колодца. Перед его мысленным взором как-то сразу возник скромный букетик, виденный им у креста. Ведь кто-то же положил его! Корней вновь принялся еще истовей просить Бога ниспослать ему помощь ангела или человека, принесшего цветы, но вокруг все было неподвижно и безмолвно. И лишь по небу плыли безучастные редкие облака. Им вслед непрерывно неслась молитва: Все требовательней давал о себе знать голод. Темноспинные рыбины то и дело подплывали к островку, и Корнею несколько раз удавалось, метко бросив камень, глушить их, но от холода такая еда не спасала. Прошел еще один день, потом вторая ночь, и третий день, и четвертый. Солнце, ненадолго заглядывая в провал, не успевало как следует отогреть голого пленника, который уже был не в состоянии сделать меткий бросок и добыть рыбу. Сердце из последних сил поддерживало жизнь в скрюченном на камнях теле. - Громадный золотистый беркут, широко распластав крылья, парил в восходящих с прогретых склонов хребта воздушных потоках, наслаждаясь своей способностью подниматься в поднебесье выше гор, не прилагая к тому никаких усилий. Белогрудый обожал эти полеты в последние, теплые дни скоротечного лета. В зеркале озерца рядом со своим отражением беркут увидел островок, которого прежде не было, и лежащего на камнях голого человека. Острое зрение позволило даже с такой высоты признать в нем своего кормильца и друга Корнея. Рыжик радостно заклекотал и, круто спикировав, сел рядом. Клювом подергал за волосы. Человек ненадолго приоткрыл глаза, но и это усилие оказалось для него чрезмерным: тяжелые веки тут же сомкнулись. Посидев немного, беркут попробовал еще раз разбудить друга, но в ответ донесся едва слышный стон. Орел решительно расправил крылья и одним великолепным взмахом поднялся в воздух. До скита он долетел за несколько минут. Шумно опустившись перед Елисеем, птица ухватила его за штанину и стала тянуть за собой. -Чего тебе? Проголодался? - Елисей вынес с ледника мяса, но беркут, нетерпеливо щелкая клювом, еще требовательней потянул за штаны. Несколько раз отлетая в сторону и возвращаясь обратно, он как бы звал за собой. Такое необычное упорство насторожило человека. -Неужто с сыном что стряслось? - подумал он. Кликнув соседа, они, спешно побросав в котомки еду, связки веревок, сунув за кушаки топоры, побежали вслед за тревожно клекотавшей птицей. Когда мужики поняли, что беркут летит по направлению к запретному пещерному скиту, несколько оробели, и замедлили шаг. Но птица криками требовала продолжить путь. С опаской поднявшись на плато правее пещер, они увидели, что беркут сидит у самого подножья вздыбленного хребта на шпиле невесть откуда взявшейся часовни. Ничего не понимающие скитники, не сговариваясь, бухнулись на колени и принялись истово креститься и класть поклоны. Когда они вновь двинулись было к часовне, Белогрудый слетел с нее и скрылся в траве у подножья хребта. Мужики переглянулись, но, пересиливая страх и боязливо крестясь, двинулись следом. Через сотню шагов они увидели лежащие на траве вещи Корнея. Елисей ринулся к ним и его взору открылось овальное озеро, посреди которого на камнях лежал сын. Он, казалось, спал, положив ладошки под щеку. Рядом сидел Рыжик. Елисей немедля достал моток веревки, обвязался ею и, передав второй конец Проклу, спустился к воде. Доплыв до сына, он теперь обвязал этой веревкой его и, поплыл вместе с ним к стене. Стоявший наготове сосед вытянул наверх сначала парнишку, а следом и самого Елисея. Влив в рот горе-путешественника живительный настой золотого корня, мужики долго растирали окоченевшее тело. Наконец, на лбу Корнея выступила испарина. Он задышал глубже и слегка приоткрыл глаза: -Слава Богу! Ожил! -Отец, ты!? Откуда? - Помолчи, родимый! - произнес Елисей, и, в приливе нежности, крепко прижал к груди пытающегося улыбнуться сына. Скупые слезы покатились по загорелым щекам в густую бороду, - Доброе сердце у тебя, вот и послал Господь за нами твоего спасителя - Рыжика. Кабы не он, не свиделись бы боле на этом свете. Елисей горячо любил сына, но внешне чувств никогда не проявлял. Но тут прорвало... Покормив Корнея и беркута, счастливые скитники долго возносили Вседержителю молитвы, не стесняясь изливать переполнявшие их сердца чувства благодарности и признательности. -Корнюша, а что это за чело* в береговой стене? - вспомнил Елисей когда они уже спускались во Впадину. -Какое чело? Я не видел. -И-то правда, его с воды, пожалуй, и не приметишь. Мне показалось, что там даже лестница лежит. А, может, и привиделось: Похоже, озеро-то не простое, - задумчиво обронил отец. *Чело - отверстие, лаз.

Камиль Зиганшин. Горбун


--------------------------------------------------------------- © Copyright Камиль Ф. Зиганшин, 2000 Email: yakovlad@chat.ru Date: 4 Jul 2001 --------------------------------------------------------------- В скиту долго обсуждали происшедшее с Корнеем, а особенно обстоятельства его невероятного спасения. -Диким тварям помогать дело богоугодное! - Смотри-ка, птица, а и та с понятием! Добро помнит! Братия справедливо полагала, что после столь сурового урока, их непоседа, наконец, угомонится и прекратит свои рискованные вылазки. Некоторое время парень, и впрямь, из скита не отлучался, исполнял работы по хозяйству с особым усердием и рвением. Но, как оказалось, благоразумия Корнею хватило не надолго. Его душа не выносила однообразия. Неукротимый дух бродяги, живущий в нем, не так-то просто было заглушить. Да и мечта взобраться на вершину хребта так и не осуществилась. А теперь еще слова отца о странной дыре в берегу озера не давали покоя. Остроконечные вершины, пуще прежнего, манили его. Стояли сухие, ясные дни, но природа уже щедро рассыпала по склонам отрогов свои самоцветы - яркие костры увядания, последний бал перед зимним сном. В эти благодатные дни бабьего лета, упрямый Корней, отпросившись погостить к деду, сызнова замыслил восхождение к вершинам. К хижине деда-отшельника молодой скитник подходил в темноте. Из оконца приветливо струился мягкий золотистый свет. И таким уютным и желанным показался он. Сколько счастливых воспоминаний таилось там, за мутной пленкой натянутой на крепкую раму. И сейчас в хижине, наверняка, топится печурка, а дедушка читает любимые книги или пишет лекарские наставления. Корней не ошибся. Все было именно так, как он предполагал. Дед несказанно обрадовался приходу внука. -Ты как чуял, только сегодня тебя вспоминал. Помощь нужна. В "Травознаях" высмотрел травку одну и вроде бы в наших горах она должна расти. Посмотри, вот она нарисована. Может сможешь отыскать ее? Корней просто остолбенел от такой удачи. Идя к деду, он всю дорогу думал, как найти уважительную причину для отлучки, а тут на тебе - дед сам отправляет в горы. И уже на второе утро, спозаранку, несмотря на то, что макушки Северного хребта за ночь покрыл снег, отправился в путь. Достигнув злополучного провала, он обошел озеро, и, вглядываясь в неровные стены, действительно обнаружил на одной линии с часовней, зияющую мраком дыру. Трава на берегу над ней была почему-то редкой и низкорослой. Но как ни напрягал Корней зрение, так и не разглядел в глубине чела, привидившейся отцу, лестницы. Понимая, что сейчас не время разбираться, он начал подъем по крутому склону к далеким белоснежным пикам, плотно скучившимся на головокружительной высоте. Последние жиденькие ели еще несколько десятков саженей отважно карабкались вместе с ним по скалам, но, вскорости, и они отстали. Дальше путь лежал по скалистым скатам, иссеченным узкими трещинами. Корней поднимался медленно и осторожно, обходя опасные участки, чтобы не сорваться в холодные расщелины и к вечеру достиг лишь кромки снежной каймы. Солнце, на несколько минут показавшись из-за узкой полосы туч, незаметно потонуло алой каплей в ямке между белых вершин. Пора было позаботиться о ночлеге, но сказочная красота заката отвлекла путника. Он, завороженно созерцал, как вершины и склоны хребта заполыхали насыщенными пурпурным и багряным цветами, плавно переходящими, с течением времени, в темно-лиловый и фиолетовый. Небо, при этом, разгорелось роскошным, медленно густеющим, зеленоватым свечением. Такого разнообразия красок Корней никогда прежде не видел. Душа и сердце долго не могли успокоиться от охватившего его восхищения перед этой неземной красотой. Мысленно отметив место где скрылось светило, Корней с трепетом подумал: -Завтра с вершины может быть удастся увидеть спальню солнца. Унося последние отголоски дня, по небу проплыл запоздалый клин красных, в лучах невидимого уже солнца, лебедей. В сгущающейся тьме, мало помалу, растворялось, исчезало неисчерпаемое богатство форм пиков, ущелий, отрогов. В тишине еще отчетливей стал слышен гул отдаленного гремучего потока. Зеленоватое небо незаметно стало темно-синим, а вскоре и вовсе почернело, проклюнулись первые звезды. Вместе с рассветом сплошным войлоком наползли тучи, но настойчивый путник направился к невидимым теперь пикам. Поднимаясь все выше и выше, он с нетерпением ожидал момента, когда сможет дотронуться до бугристых клубов руками. А вдруг они такие плотные, что через них нельзя будет пройти? Достигнув, наконец, облачного покрова Корней с облегчением обнаружил, что серые непроницаемые тучи на самом-то деле обычный туман, только очень густой. Пройдя на ощупь сквозь слой влажной мути, он вновь увидел синее небо, слепящий диск солнца. А под ногами у него, колыхалась белая, холмистая равнина. Она, как живая дышала, чуть заметно поднимая и опуская бугристые клубы, громоздя местами недолговечные причудливые замки. Из этого беспокойного молочного моря вытянутой цепочкой островов торчали вершины хребтов. Корней стоял на склоне самого большого и высокого архипелага. Дальше, на север, бесконечными вереницами также тянулись с запада на восток островки горных пиков, напоминающие пенные гребни речных шивер. На северо-востоке, просматривались еще более величественные хребты, поблескивающие снежными коронами. Там, за хребтами, по эвенкийским преданиям, слышанным Корнеем от матери, простирается безбрежная тундра: ровная земля с бесчисленными стадами оленей, а за ней, через много дней пути - Край света за которым Соленое море с огромными полями белых льдов и торосов. Налюбовавшись открывшимися далями, Корней продолжил подъем к заветной громаде, безжизненной, но все равно потрясающе красивой. По мере того как он поднимался, хрустальный купол неба вопреки его ожиданиям не приближался, а напротив, темнея, удалялся, становясь все более недосягаемым. Трудно было представить, что в низу, под сугробами облаков, сейчас пасмурно. Здесь девственный снег слепил глаза, на ярко-синем небе полыхало светило, и все это погружено в первозданный покой. -Мир ангелов и святых! - благоговейно прошептал скитник. Вблизи горный узел оказался не четырех, а пятиглавым. Невесть откуда возникший ветер погнал по снежным перемычкам между ними седые пряди поземки. Колючие порывы все крепчали. Дивясь тому, как быстро переменилась погода, Корней зашел под защиту частокола корявых скал-останцев, шеренга которых словно указывала дорогу к его заветной цели. Оглядел расстилавшуюся между вершин ложбину. Невероятно, но здесь в белой пустыне, где, казалось бы, все давно выметено ветром вечности, он увидел прямо перед собой цепочку свежих, быстро засыпаемых снегом следов. Вдали, в белой мгле, медленно двигалось черное существо. Корнея взяла оторопь: -Неужто это пещерник? В этот миг налетел такой шквалистый ветер, что на время все потонуло в вихрях многослойной круговерти. Когда ветер ослабел, и видимость улучшилась, скитник с удовлетворением отметил, что видение исчезло. -Пожалуй, пора передохнуть, а то мерещится всякое стало, - подумал путник, и заполз в нишу у основания скалы. Здесь метель не так лютовала. Он привалился к снежному надуву. Усталость все же давала о себе знать. Засыпаемый снегом, Корней сжался в комочек. Веки смежились. Незаметно подкралась дрема, приятная и неподвластная воле человека. Холод действовал, как наркоз: путник перестал ощущать течение времени: В полусне ему привиделась вершина. Он стоял на ней, почему то босиком, и поглаживал вытянутыми вверх руками слепящие бока солнца. Хорошо-то как! А оно оказывается вовсе не жгучее, а теплое и ласковое! Корней осторожно понес огромный красный шар, ступая босыми ногами по склону, и вдруг, ощутив острую боль, очнулся. Над ним склонилось косматое чудище, с выставленными вперед, словно на показ, желтыми зубами. Оно растирало ступни его ног жесткими ладонями. -Господи Исусе, не уж-то я у пещерников? Корней попытался защититься крестным знамением, но рука не повиновалась. "Пещерник", заметив, что парень сильно испугался, поспешил успокоить: -Чего боишься? Это я, Лука-Горбун! Не признал что ли? По тому, как он медленно произносил слова было понятно, что говоривший отвык изъясняться вслух. Перед глазами Корнея ожило давнее воспоминание: горбун, с сильно выставленными вперед крупными зубами, и длинными, висящими до земли руками, рассказывает ему сказки. Он мало что понимает, но страшные зубы завораживают. Он боится оторвать от них взгляд: вдруг они выпрыгнут изо рта и укусят? -Да, да, дядя Лука, признал! - облегченно вымолвил Корней, - Вас еще долго искали, думали, что утонули вы. Простите, Христа ради, по-первости, каюсь, за пещерника вас принял. И не мудрено - уж больно вид у вас одичалый. Согревшись, паренек, огляделся. Они находились в сухом, приземистом гроте. В саженях пяти выход, за которым свирепствовала метель. Вдоль стен угадывалась хозяйственная утварь, вороха сена. Колеблющийся огонек светильника, гонял по сводам длинные, причудливые тени. Очага нигде не было видно. Озадаченный, Корней поинтересовался: - Дядя Лука, отчего ж у вас такая теплынь? -Пойдем, коли любопытно, покажу. Лука запалил факел, и они прошли из "прихожей" в еще более теплый зал. То, что Корней увидел, лишило его дара речи. Затаив дух, он, при свете факела, осматривал переливчатые наплывы на колоннах, свешивающиеся с потолка, перламутровые сосульки, выросшие на полу цветы из крупных кристаллов. А своды зала покрывали, словно изморозь, кремовые и розовые иглы. Все вместе это было божественно красиво. Пожалуй, воображение даже гениального художника не могло бы сотворить такое диво. Растерянный и потрясенный, Корней с трудом понимал, что это не сказка. Справа, из трещины в плитняке, била струя парящей воды. Под ней образовался небольшой водоем, на дне которого лежали гладко отполированные, с янтарным свечением, шарики самых разных размеров: от перепелиного яйца, до булавочной головки. -Что это? -Пещерный жемчуг! Нравится? То-то! Ты знаешь, я так благодарен Господу, что дозволил мне прикоснуться к такой красоте. Так тут и прижился. Молюсь день и ночь. За ваши души милости прошу. Отсюда-то Господь молитвы лучше слышит. Здесь ближе к нему: А у вас как дела? Здоров ли преподобный Маркел? Рассказывай, что в скиту нового? Хотя, постой! Заговорил я тебя. Пойдем, покормлю, там и потолкуем. Вернувшись в жилой грот и поев, Корней поведал обо всех памятных событиях произошедших в скиту за последние годы. Закончив рассказ и сам полюбопытствовал: - Как вы, дядя Лука, сумели отыскать меня в такую метель? Ведь не видно было ни зги! -Трудно объяснить, на все воля Божья. Он меня и вел. Чую, что вон там ты должен быть, пошел - и впрямь ты там. Ты бы лучше спросил, как я тебя, такого детину, сюда дотащил. Вот уж попотеть пришлось. - Спаси вас Бог, дядя Лука! Уберегли вы меня от верной смерти. По слегка побледневшему выходу пещеры собеседники поняли, что светает, но метель не стихала. -Еще дня два покрутит, - обронил Лука. -Не уж-то так долго? - расстроился Корней, - Опять на вершину не поднимусь. -Было бы, о чем горевать. Поживешь пока у меня. Кончится непогода, взберешься. -Не могу я столько времени ждать. После того как летом чуть не утоп, дед за меня сильно тревожится. И Корней рассказал Горбуну о своих недавних злоключениях на озере и о чудесном спасении. -Думаю, что путь твой к вершине столь многотруден неспроста. Господь испытывает силу твоего духа. Слабый человек давно бы отрекся от своей затеи, а ты молодец, не отступаешь. Собирайся, провожу тебя. -А как же метель? Вы же говорили, что еще дня два покрутит? - обескураженно спросил Корней. -Не бойся! - улыбнулся Горбун, - Там, где мы пойдем, метели нет. Вконец растерявшийся парень надел котомку. Лука запалил факел, два запасных передал Корнею и : направился в глубь пещеры. За поблескивающей от света факела влажной стеной зала оказался довольно широкий коридор, полого уходящий вниз. Его стены покрывали натечные складки, трещины, бугры. Шли довольно долго, сворачивая то влево, то вправо, то, как бы, поднимались, то опускались, но ни разу за время пути им не попались боковые ответвления. Только однажды коридор разделился. Более широкий рукав ушел вправо, но Горбун повел влево. -Дядя Лука, а куда ведет правый ход? Уж, не в пещерный ли скит? -Догадливый ты, паря! - похвалил Горбун. -Так сюда же нельзя! Мы ведь все помрем! - забеспокоился Корней. -Успокойся, сынок, отсюда до самих пещер очень далеко. Да мы вовсе и не к ним идем. -А куда ж тогда? -Потерпи, скоро увидишь. Проход сужался. Рослому Корнею теперь приходилось идти согнувшись и он, из-за света факела, не сразу заметил, что тьма отступает. И лишь когда Лука устало сел подле лежащей на каменном полу лестницы из жердей, молодой скитник понял, что они достигли цели. Корней подошел к выходу. Лившийся в него яркий свет, после тьмы пещеры, слепил, и парень первое время невольно щурился. -Смотри, еще раз не утопни, - улыбнулся Лука. Осторожно выглянув из лаза, Корней обомлел - под ним лежало столь памятное ему озеро. В прозрачной глубине, среди серых камней, шевелили плавниками темноспинные рыбины. -Так вот, откуда это чело в стене, - сообразил парень, - и лестница отцу вовсе не померещилась. Все оказывается просто объясняется - и вытоптанная трава на берегу и букетик у креста. Лука закинул Г-образную лестницу на край берега, и они по очереди выбрались на плато. Удивительно, но здесь, несмотря на облачность и ветер было сухо. Они молча подошли к часовенке и также молча помолились, каждый о своем. -А, что, дядя Лука, может вернетесь в скит? -Я с гор никуда. Привык к уединению, да и обет дал. Обо мне внизу никому не сказывай. А деду передай от меня вот этот подарок, - и он протянул Корнею довольно увесистый комок горной смолы, - Ему это пригодится для врачевания. Да скажи, что молюсь о нем денно и нощно, и предупреди, чтобы обо мне тоже никому не сказывал. Захочешь сам, приходи. Буду рад. -Спасибо, дядя Лука за доброту и участливость. Бог даст, наведаюсь. Скалистые террасы, крутыми уступами спускаясь к лесу, вывели Корнея к знакомой тропке. В скиту, обдумав все то, что произошло с ним в горах, Корней понял, что Господь, давая ему возможность с поднебесной высоты взглянуть на белый свет, как бы говорил: -Посмотри, как огромен, многолик и прекрасен мир, как разумно устроен он. И не всем следует замыкаться в скорлупе Впадины. Вокруг так много неизведанного. -Знаешь, деда, я поднимусь еще на многие вершины - я теперь знаю, в чем мое счастье. Сердце старца затрепетало - "Настоящий мужчина вырос. У такого все получится". В один из долгих июльских вечеров волки, обитавшие в окрестностях Каскада, томились под скалистым утесом среди сумрачного леса в ожидании сигнала разведчиков. Наконец, от подножья Южного Хребта донесся вой, густой и немного расхлябанный, возвещавший - "чую добычу". Он не срывался на последней ноте, а завершался плавно гаснущим звуком. Спустя некоторое время вой, наводя на все живое безотчетную тоску, вновь полетел над тайгой. Отвечая вразброд, потянулись ввысь голоса встрепенувшихся хищников: -Слышим, жди! "Видящие" носом не хуже, чем глазами, волки затрусили цепочкой, то опуская, то вскидывая морды, стремясь не пропустить ни единого значимого запаха. Перепрыгивая через поваленные стволы и рытвины, проскальзывая сквозь таежные заросли - волки почти не производили шума. Их движения были мягки, выверены - в любую минуту они были готовы замереть или молнией кинуться на жертву. Стая шла по дну Впадины к подножью гор. Тучи надоедливой, звенящей мошкары преследовали волков. Они беспомощно вертели головами, и на ходу совали морды то в траву, то в еловый лапник, чтобы согнать впивающихся в нос кровососов. Вел дружную стаю старый матерый волчище - Дед. Он даже издали заметно выделялся среди прочих более мощным загривком, широкой грудью и проседью. Поначалу волки шли, часто семеня лапами, но, учуяв вожделенный запах, перешли в намет. Густой лес нисколько не замедлял их бега: помогая хвостом-правилом, они ловко маневрировали среди стволов. Мошкара, наконец, отстала. Горбоносый лось, дремавший в нише обрыва, заслышав вой, поводил ушами, вскочил, беспокойно затоптался на месте. Заметив множество приближающихся огоньков, он понял, что схватки не избежать и самое разумное - поберечь силы. Встав задом к выворотню и опустив рога, бык приготовился к бою. Опытные волки взяли лося в полукольцо. Дальше все должно было развиваться по хорошо отработанному сценарию: вожак, отвлекая жертву, всем своим видом демонстрирует готовность вцепиться ему в глотку, а остальные, в это время, нападают с боков и режут сухожилия задних ног. Но, разгоряченный Дед, не переводя духа, прыгнул на быка сходу, угодив под встречный удар - острое копыто пробило ему грудную клетку. Зато боковые волки сработали четко: лось с перерезанными сухожилиями повалился на землю. Опередивший всех Смельчак сомкнул мощные челюсти на глотке быка и, дождавшись, когда тот, захлебываясь хлынувшей кровью, перестанет бить ногами, взобрался на поверженного гиганта. Мельком глянув на раненного Деда, Смельчак сразу определил, что предводитель не жилец и, сразу осмелев, победно вскинул голову: -Надеюсь всем понятно, что отныне я вожак!? - красноречиво говорила его поза. Смельчак, выделяясь несомненной смелостью и силой, и в самом деле был прирожденным лидером. Его ловкость была столь велика, что позволяла прямо на ходу вырывать куски мяса от бегущей жертвы. Ко всему прочему, он обладал феноменальной способностью подчинять всех своей воле, и это доставляло ему явное наслаждение. И вот, наконец, пробил долгожданный час. Власть и заметное превосходство над другими членами стаи, к сожалению, постепенно развратили Смельчака. С его воцарением справедливые порядки, устоявшиеся в стае за годы предводительства Деда, стал подменять закон: "Как хочу, так и ворочу!". И что удивительно, он безоговорочно, по крайней мере внешне, признавался всеми. Уступчивость стаи в немалой степени была вызвана тем, что в первые два года правления Смельчака сложились очень благоприятные условия для сытой жизни. Северных оленей во Впадине расплодилось так много, что хищники безо всяких усилий резали их каждый день. Богатая и постоянная добыча безусловно упрочила власть Смельчака и приближенных к нему угодников. Со временем выделилась как бы стая в стае. Предпочитая, чтобы, высунув языки, рыскали и охотились рядовые волки, прихвостни Смельчака выходили из-за деревьев только тогда, когда поверженная жертва уже дымила кровью. Поначалу они отнимали добычу силой, но, мало помалу, жившая прежде в согласии, стая свыклась с таким беспределом, и, завершив охоту, вставала поодаль в ожидании своей очереди быть допущенными сворой избранных к ими же добытому мясу. Изредка, когда охота предвиделась особенно легкой, выродки, чтобы размяться, тоже участвовали в ней. Питались они так хорошо, что шерсть приобрела особый блеск, от чего при свете луны казалась серебрянно-белой. Пиратская шайка возомнила себя хозяевами всей Впадины и бесцеремонно промышляла в непосредственной близости от скита, тем более, что затравленные олени, чувствуя в людях защиту, тяготели к его окрестностям. Развращенные безропотностью рядовых волков, выродки стали находить усладу в самом процессе резни безо всякой нужды в пище. Постепенно и другие волки входили во вкус этих жестоких побоищ. Скитники то и дело натыкались в лесу на зарезанных, но даже не тронутых оленей. Как-то обнаружили растерзанного волками медвежонка. Рядом, уткнув морду в живот, сидела оглушенная горем медведица. Безвольно опустив передние лапы вниз, она раскачивалась из стороны в сторону, тяжело вздыхая и горестно поскуливая. Мужики, хотя и ругали серых, в тоже время полагали, что "на все воля Божья". Однажды стадо оленей, видимо надеясь, что волки не посмеют подойти вплотную к скиту, расположились на ночь прямо под бревенчатым частоколом. Не успели они задремать, как тревожно захоркал вожак. Олени испуганно вскочили и прижались друг к другу. Один из них вдруг начал с силой лягать воздух, словно отгоняя кого-то. Но сколько олени ни всматривались в безмолвный мрак, они не видели ничего, кроме черных теней от стволов деревьев. Между тем, самый крайний олень, взвившись на дыбы, упал и стал, хрипя, кататься по траве. Воздух наполнился запахом крови. Серые тени, теперь не таясь, выныривали из мрака со всех сторон, и стадо превратилось в клокочущий хаос: обезумевшие олени лягались, падали, хрипели, захлебываясь кровью. Все это продолжалось не дольше пяти минут. Утром, при виде множества мертвых тел тихо лежащих на примятой, черной от крови траве, потрясенные скитники окаменели. Они испытывали негодование и омерзение к столь безжалостным чудовищам. Казалось, даже белоголовые горы с немым укором глядят на эту картину бессмысленного зверства. -Сие - проделки дьявола в волчьем обличии! Пора остановить их! - призвал Маркел. Читая следы, Корней давно понял, что в стае верховодит умный и кровожадный тиран. Скитник полагал, что если ему удастся выследить и уничтожить вожака, то разбой прекратится. Распутывая паутину следов, он не единожды выходил на место отдыха стаи, но всякий раз дозорные поднимали стаю раньше, чем он мог увидеть их. Сам же вожак наблюдал за скитником довольно часто, Корней чувствовал это, и несколько раз их взоры даже сталкивались, но, пока он вскидывал ружье, зверь словно таял в воздухе. Просто дьявольщина какая-то! Необъяснимая податливость стаи безрассудным и жестоким желаниям вожака всегда возмущала молодого скитника, поэтому он, не колеблясь, первым присоединился к святому делу восстановления справедливости и покоя в их Впадине, надеясь, что всем миром удастся справиться с шайкой разбойников. Зная район обитания и наиболее часто посещаемые волками места, охотники устроили ночью засады на всех возможных проходах. Корнею с отцом определили место возле ключа, отделявшего кедрач от осинника. Натеревшись хвоей, они просидели в кустах, не сомкнув глаз и держа ружья наготове, до самого утра. Они видели мирно пасшихся оленей, наблюдали, как, сопя и пыхтя, карабкается по косогору жирный барсук, как забавляются бесшабашные зайцы. И только волков не было не слышно и не видно, хотя на самом деле стая все это время бродила неподалеку, искусно минуя засады. У Корнея среди ночи, на несколько минут, появилось ощущение пронизывающего взгляда, испытанное им во время первой охоты, но во тьме он ничего не сумел разглядеть. Между тем Смельчак несколько секунд стоял буквально в семи саженях и, недобро ухмыльнувшись, увел стаю в безопасное место. Последующие засады также не дали результата. Попробовали насторожить самострелы. Одного из волков стрела пробила насквозь. Живучий зверь с четверть версты бежал, временами ложась на траву, и пытаясь вытащить стрелу, но рана была смертельной, и он вскоре околел. Скитники нашли жертву по голосу ворона-вещуна, каркающего в таких случаях особенным образом. Шкуру снимать не стали, потому, что вонь от нее исходила невыносимая. -Питаются хорошим мясом, а пахнут дурно, - удивлялся Тихон. -Они же слуги дьявола, - пояснил Корней. После этого случая стая словно испарилась. Ставшие уже забывать о ее существовании, люди через год вновь были потрясены бандитским набегом на оленей, но волки и в этот раз бесследно затерялись в путанной сети отрогов и распадков. Повторно организованные облавы, пасти, луки на тропах и на привадах теперь вообще не давали результата. Видимо предыдущий урок не прошел даром. Стая, благодаря необыкновенному уму вожака, запросто разгадывала хитроумные замыслы людей и всегда обходила ловушки. Смекалка вожака вызывала восхищение и проявлялась порой самым неожиданным образом. Он, например, додумался, а потом научил всех остальных членов стаи, как избавляться от постоянно мучивших волков паразитов. Как-то раз, переплывая речку, Смельчак заметил, что сотни блох, спасаясь от воды, сгрудились у него на носу. Выйдя на берег, волк взял в зубы кусок коры и стал медленно погружаться с ним в воду. Дождавшись, когда все блохи переберутся на кору, Смельчак выплюнул ее и выбрался из воды. Или другой пример. Случилось это зимой. Волки, обежав в поисках оленей все распадки и хребты, обнаружили, наконец-то, небольшое стадо, но никак не могли подкрасться к нему для успешной атаки: бдительные олени не позволяли приближаться, а догнать их по глубокому снегу узколапые хищники не могли. Вот если бы весной, да по насту! Смельчак понимал, что их выдает резкий неприятный запах. И вот что он придумал... Перед нападением волки, следуя примеру главаря, долго терлись о мочу и свежий помет оленей. Эта немудреная процедура позволила подойти к табуну настолько близко, что им удалось зарезать сразу важенку и престарелого рогача. Стая попировала и залегла на долгожданный отдых. Наткнувшиеся на место трапезы охотники вспугнули зверей. Объевшиеся волки убегали поначалу непозволительно медленно и тяжело, но, когда меткий выстрел уложил одного из них, они тут же изрыгнули съеденные куски мяса на снег, и быстро ушли от преследователей. Одна из пущенных вдогонку пуль все же настигла замыкавшего цепочку волка. Раненый зверь побежал шатаясь, часто падая. Промокшая от снега шерсть страшно всклокочилась. Изнемогая, бедолага повернулся к бегущим на снегоступах стрелкам, и достойно встретил смерть. Остальные члены стаи укрылись в окрестностях пещерного скита, куда охотники заходить не смели. Корней, как никто изучивший Смельчака, был полностью согласен с утверждением Маркела, что вожак и его прихвостни - слуги дьявола. -Не мог же Господь наделить столь выдающимися способностями до такой степени бездушное чудовище! Но и Смельчак тоже досконально изучил своих гонителей. Особенно он остерегался Корнея, чуя в нем сильного противника и тушуясь от одного лишь взгляда его магических глаз. Волк привык видеть в глубине зрачков любого существа затаившийся страх, часто панический, в глазах же Корнея горел особый огонь и взгляд был смелый и неустрашимый. Он смущал Смельчака даже в те минуты, когда взор скитника не был направлен непосредственно на него. Но, вместе с тем, непостижимым образом и привлекал волка, заставляя невольно наблюдать за ним. Осмотрительно избегая прямой стычки с Корнеем, Смельчак, желая доказать свое превосходство, замыслил прикончить его верного друга - Лютого. Серые и без того давно точили клыки на слишком независимого и ловкого кота, но Лютый был не дурак: спал только на деревьях, а уж чуткости у кота было несравненно больше, чем у волков. Тем не менее, удобный случай им вскоре представился. По следам волки поняли, что кот повредил лапу. И действительно, когда они вдалеке увидели рысь, то она сильно хромала. Не воспользоваться таким шансом было глупо, и вожак с ближайшими приятелями пустились в погоню по склону крутого отрога. Спасаясь от неожиданных преследователей, кот побежал, заметно припадая на переднюю лапу. Уходил он с трудом, дважды неловко растянувшись на камнях. Вдохновленная доступностью жертвы, свора прибавила ходу и уже предвкушала скорую расправу, но, почти настигнутый, Лютый успел заскочить на узкую горную тропу и, скрылся за скалистым ребром, за которым поджидал Корней с дубиной. Он пропустил рысь, а затем по очереди молча сшиб в пропасть всех выродков, выбегавших из-за поворота. Благодаря понятливости и бесстрашию Лютого, рискованный план удался на славу. Кот, довольный и гордый убедительным исполнением роли калеки, подошел к другу. На дне пропасти лежала груда окровавленных тел. Смерть выродков давала надежду на воцарение покоя и Божьей благодати во Впадине. Но самое невероятное во всей этой истории было то, что сам Смельчак, повинуясь какому-то особому инстинкту, остался внизу, затаившись в кустах. Увидев улыбающегося Корнея, спускавшегося с совершенно здоровым Лютым, он понял, что предчувствие его не обмануло. Проводив "артистов" взглядом полным ненависти, Смельчак осторожно поднялся на скалу и увидел, что все его подельники погибли. Утрата верной шайки была для Смельчака сильнейшим ударом. Оправившись от потрясения, он на следующий день догнал основную стаю. Волки дремали, лениво развалясь в самых немыслимых позах, в тени деревьев. Заметив Смельчака, они по привычке встали, но смотрели на него напряженно, даже враждебно. Во время его отсутствия в стае верховодил Широколобый и теперь он, увидев, что вожак один, без своей свиты, демонстративно игнорировал предводителя. Назревала схватка. Смельчак понимал, что должен, во что бы то ни стало, осадить самозванца, но праздный образ жизни последних лет не прошел даром : он утратил былую силу и ловкость. Однако, даже понимая, что уступит Широколобому, вожак не мог смириться с добровольной сдачей полномочий, тем более, что уж кому-кому, а ему-то сразу припомнят все притеснения и обиды. Склонив набок голову Широколобый зорко следил за каждым движением вожака. Чуть приоткрытая пасть придавала его морде выражение абсолютной уверенности в победе. Взбешенный Смельчак подскочил к нему. Двое соперников, ощерившись, встали друг против друга, демонстрируя свою мощь и решимость отстоять право на стаю. Уже были показаны белые, как снег, клыки, поднята дыбом шерсть, наморщен нос, неоднократно прозвучало устрашающее рычание, а они все стояли, не двигаясь с места. Вдруг Широколобый неуловимым боковым ударом сбил противника с ног и, нависнув над ним, принялся остервенело трепать загривок. Смельчак вырвался, метнулся в чащу, ударился о дерево и, шатаясь, пошел прочь, опустив голову. На морде красноречиво отразилось безнадежное отчаяние: еще ни разу он не чувствовал себя столь униженным. Никто, даже его волчица, не последовал за ним, чтобы выразить сочувствие. Власть Смельчака держалась на страхе и силе. Как только тиран лишился этих опор - она рухнула. Уже давно заглохли последние верховые запахи стаи, а Смельчак все шел и шел, кипя от бессильной злобы. Наконец, он добрался до участка Северного хребта, где зияли темные лазы пещер. Эта окраина Впадины была богата зверьем, а следы пребывания людей вообще отсутствовали. Постепенно, свыкнувшись с участью изгоя, Смельчак успокоился и стал жить бирюком. Иногда, правда, наваливалась невыносимая тоска, но, не желая выдавать себя, он воздерживался от исполнения заунывной песни о своей обиде на предавших его сородичей. Чтобы облегчить душу, он в такие минуты лишь уныло и жалобно скулил, уткнув морду в мох. Как-то, стая Широколобого, перемещаясь по Впадине за оленями, случайно столкнулась со Смельчаком. Волки с полным безразличием прошли мимо свергнутого тирана-вожака. А бывшая подруга даже не скрывала своего предпочтения и преданности Широколобому. "Ты уж, Смельчак, не серчай, но твое время прошло", - говорили ее глаза. От унижения и позора Смельчак так стиснул клыки, что на одном из них скололась эмаль. Смельчаку, всю жизнь одержимому стремлением к главенству, жаждой превзойти других, видеть такое демонстративное пренебрежение было невыносимой мукой, но приходилось терпеть. Невольно вспомнилась волчица Деда: та не отходила от смертельно раненного суженного ни на шаг, а, когда тот околел, еще долго тихо лежала, обняв лапами его остывающее тело. Разучившись за время царствования скрадывать добычу и неутомимо гнать ее, волк вынужден был довольствоваться мелкой и, как правило, случайной поживой. Зато, хорошо разбираясь в мотивах голоса ворона- вещуна, Смельчак легко определял, когда тот находил падаль, ибо каркал ворон при этом особенным образом и волк, в таких случаях, не гнушался сбегать подкрепиться. Однажды, переев чрезмерно протухшего мяса, Смельчак сам чуть не сдох. А после поправки уже не мог даже приближаться к падали - его тут же рвало. Будучи не в состоянии быстро бегать, он приноровился размеренно и упорно, с присущей волкам выносливостью ходить за добычей часами, а порой и сутками. Безостановочно шел и шел, не давая возможности намеченной жертве передохнуть, подкрепиться. Преследуемый, поначалу, бежал резво, метался с перепугу, напрасно тратил силы. Постепенно у него тяжелели ноги, клонилась к земле голова. Расстояние между ними медленно, но верно сокращалось. Страх близкой смерти парализовывал жертву и лишал ее последних сил. А у Смельчака же близость добычи наоборот их прибавляла. Наступал момент, когда вконец измотанный загнанный зверь, чуя неизбежную погибель, смирялся и останавливался равнодушный уже ко всему, и когда Смельчак подходил к нему, как правило, даже не пытался сопротивляться. Волк потихоньку восстанавливал былую форму. К концу лета он налег на ягоды. Сначала вынужденно, но затем вошел во вкус и стал поедать их в огромных количествах, отдавая предпочтение голубике и бруснике. В один из знойных полдней, дремавший на лесине Смельчак был разбужен хрустом гальки и плеском воды: кто-то переходил речку. Похватав налетные запахи, волк уловил аромат лосихи. Точно! Брюхатая корова осторожно брела по перекату прямо на него. Волк сглотнул слюну. От предвкушения возможности поесть свежей лосятины, в голову ударила кровь. Когда будущая мать остановилась под обрывом, чтобы дать стечь воде, Смельчак выверенным прыжком оседлал ее, вонзив клыки в шею. Очумевшая от неожиданного нападения лосиха, оберегая бесценное содержимое живота, опрокинулась на спину и, задрав ноги, с ожесточением принялась кататься по волку. Тот, разжав челюсти, чуть живой, отполз к воде, а потрясенная мамаша поплелась в глубь леса. Выполняя просьбу травозная-деда, Корней, после Тихонова дня, когда все растения наливаются полным соком и так стоят вплоть до Ивана Купалы, шел по высокому берегу речки в поисках травы, необходимой для приготовления лечебного снадобья для захворавшего Прокла. Наконец, обнаружив то, что искал, парнишка присел на корточки и стал с именем Христовым, да с именем Пресвятой Богородицы ту траву аккуратно, чтобы не повредить корни, срывать. Неожиданно Корней ощутил на себе до боли знакомый взгляд. По голове и спине даже озноб пробежал. Неужели Смельчак? Он резко обернулся и внизу у воды увидел потрепанного зверя, но глаза, вернее, один незаплывший глаз, сразу выдал его. Точно, Смельчак! -Вот так встреча! Так ты, старый вурдалак, оказывается жив!? Волк вздрогнул, еще сильнее прижал к затылку уши и втиснул голову в речную гальку. Во взгляде засквозили испуг, тоска, чувство полной беспомощности: ему трудно было смириться с участью обреченной жертвы, но и реально предпринять что-либо он не мог - не было сил даже оскалить знаменитые когда-то клыки. Здоровый глаз заслезился: то ли от жалости к самому себе, то ли от бессилия. А Корней глядел на старого, с обильной проседью в шерсти, зверя сочувственно, можно сказать с грустью. Смельчак отвел взгляд, тяжело вздохнул. Они поняли друг друга без слов, по выражению глаз. Со стороны это выглядело как разговор давних знакомых. В какой-то момент у Корнея, вместе с сочувствием, невольно мелькнула мстительная удовлетворенность. -Нечего плакаться. Получил ты брат по заслугам, - сказал он ему взглядом. Смельчак едва слышно заскулил. Очевидность его просьбы о пощаде была настолько открыто выраженной, что человек даже смутился. Корней спрыгнул с обрыва на прибрежную полосу гальки и направился к волку. Тот сжался, дернул грязным, как метелка, хвостом и всхлипнул от ужаса. Прикрыл лапой глаз, вздохнул, простонал раза два и умолк. -Не бойся, лежачих не бьют, - Корней склонился над зверем и отпрянул, наткнувшись на потухающий взгляд ... Волк был мертв.

Наша библиотека является официальным зеркалом библиотеки Максима Мошкова lib.ru

Реклама