Регистрация Вход
Библиотека /
Поиск по библиотекеМоя библиотекаИскать книгу(обмен)

Михаил Веллер. Трибунал

Михаил Веллер. Трибунал


--------------------------------------------------------------- © Copyright Михаил Веллер WWW: http://www.weller.ru --------------------------------------------------------------- Бриллиантовая Звезда "Победы" впивалась Жукову в зоб. Он отогнул обшлаг, хмуро оценил массивные швейцарские часы и перевел прицел на часового. Часовой дрогнул, как вздетый на кол, отражение зала метнулось в его глазах, плоских и металлических подобно зеркальцу дантиста. Высокая дворцовая дверь, белое с золотом, беззвучно разъехалась. Конвоир отпечатал шаг. За ним, с вольной выправкой, но рефлекторно попадая в ногу, следовал невысокий, худощавый, рано лысеющий полковник. Второй конвоир замыкал шествие. Они остановились на светлом паркетном ромбе с коричневыми узорами в центре зала, против стола, закинутого зеленым сукном. Конвоиры застыли по сторонам. Жуков смотрел сквозь них секунду. Секунда протянулась долгая и тяжелая, как железная балка, сминающая плечи. И шевельнул углом рта. -- Почему в знаках различия? -- негромко спросил он. Под бессмысленными масками конвоиров рябью дунула тревога, внутренняя суета, паника. Правый, в сержантских лычках, с треском ободрал плечи полковничьего мундира и швырнул; на полу тускло блеснуло. -- Решения суда еще не было, -- выговорил подсудимый. -- Молчать, -- так же негромко и равнодушно оборвал Жуков. -- Суд -- ну? Сидевший справа от него гулко покашлял, завел дужки очков за большие уши, из которых торчали седые старческие пучки, и хрустнул бумагой: "Нарушив воинскую присягу и служебный долг,-- стал он зачитывать, по-волжски окая,-- вступил в антигосударственный заговор с целью свержения законной власти, убийства членов высшего руководства страны и смены существующего строя. Обманом вовлек в заговор вверенный ему полк, который должен был составить основную вооруженную силу заговорщиков..." Прокуренные моржовые усы лезли ему в рот и нарушали дикцию. Жуков покосился неприязненно. -- Мог бы подстричь, -- буркнул он. -- А? -- Хватит. Чего неясного. Полковник, твою мать, к тебе один вопрос: чего сам не шлепнулся? -- Виноват, -- после паузы просипел полковник: голос изменил ему, иронии не получилось. -- Струсил? На что рассчитывал? Расстрел? Плац, барабан, последнее слово? С-сука. Повешу, как собаку! Приговор. Сидевший слева, потея, корябал пером лист. Он утер лоб, пошевелил губами, встал и поправил ремни, перекрещивающие длинную шерстяную гимнастерку. Широкоплечий и длиннорукий, он оказался несоразмерно низок. "Согласно статей Воинского Устава двадцать три пункты один, два, четыре, семь, Уголовного Кодекса пятьдесят восемь пункты один, три, восемь, девять, десять, за измену Родине, выразившую... яся... в организации вооруженного заговора в рядах вооруженных сил с целью убийства высшего руководства страны... единогласно приговорил: к высшей мере наказания -- смертной казни с конфискацией имущества. Ввиду особой тяжести и особого цинизма преступления... могущих последствий... через повешение". -- Следующий, -- бросил Жуков. Полковник сухим ртом изобразил плевок под ноги. Залысины его сделались серыми. Он повернулся налево кругом, сохранил равновесие и -- спина прямая, плечи развернуты -- меж конвоя покинул зал. Жуков размял папиросу и закурил. -- Кто его на полковника представлял? Расстрелять. Двое заседателей также щелкнули портсигарами. Левый, маршал в ремнях, предупредительно развел ладонью свои пышные усы, которые, в отличие от штатского, имел смоляные и ухоженные, и с грубоватой деловитостью, которая по отношению к старшим есть форма угодливости старых рубак, спросил: -- Ас полком как будем? -- Старших офицеров -- расстрелять. Остальных -- в штрафбат. -- Так точно. Правый член тройки кивнул серебряным ежиком, обсыпал пеплом серый мятый костюм и снова закашлялся. -- Если враг не сдается -- его уничтожают, -- отдышавшись, проперхал он. -- Если сдается -- тем более уничтожают. Низкое зимнее солнце горизонтальным лезвием прорубило тучи. Подвески люстры выбросили снопы цветных искр. Зайчики вразбивку высветили роспись плафона. Обнаженная дебелая дама, обнимающаяся с Вакхом, выставила розовые формы. Штатский туберкулезник с трудом отвел глаза. Следующий двигался расслабленно и устало. Он взбил височки, скрестил руки на груди коричневого бархатного пиджака и выставил ногу в обтянутой клетчатой штанине с выражением достоинства и непринужденности. Однако донесся не изящный букет парфюма, но слабое удушливое веянье параши, кислой баланды, немытого белья -- запах камеры, незабываемый каждым, кто удостоился однажды его нюхнуть. Он откинул голову и озвучил тишину: -- Пока свободою горим, пока сердца для чести живы, мой друг, отчизне посвятим души прек... Конвоир без замаха ткнул его в почку и подхватил оседающее тело. -- Говорить будешь, когда я прикажу, -- сказал Жуков.-- "Честь". Ну-ка, что там про его честь, ты, писатель. Правый заседатель булькнул гортанью и перелистал, ища место: "Встретив на Невском у Александровского сада Фаддея Булгарина, поинтересовавшегося у него, почему народное волнение и передвижение войск, и не знает ли он, что это происходит, отвечал ему: „Шел бы ты отсюда, Фаддей, здесь люди умирать на площади идут". Но сам после этого, однако, на площадь не пошел, а вернулся до угла Мойки и зашел в кухмистерскую Вольфа, где и пообедал, выпил полубутылку „Шато", после чего поехал на извозчике домой, где и провел с женой все время до ареста..." -- Тьфу, -- поморщился Жуков. -- Повесить. -- Я бы хотел походатайствовать, -- проокал правый и пососал моржовый ус. -- Кондратий Федорович талантливый поэт, он мог бы принести еще много пользы нашей литературе. Союз писателей поможет. Прошу записать мое особое мнение -- ну, выслать в Европу. Да! Для лечения. Душевной болезни. Явной. -- Добрый ты, Алексей Максимович, аж спасу нет,-- сказал Жуков.-- Походатайствовал? И ладно. Отказать. -- Он принесет литературе, -- сказал маршал в ремнях.-- Инструкцию, как шашки точить... Как там? -- три ножа с молитвой в спину? Точильщик хренов! Вот самые вредные -- вот эти вот интеллигенты. Подзудят -- а сами в кусты. Пожрал, выпил -- и домой, к жинке под бочок. А другие за них рубай, значит, серая кость. Был у меня тоже один такой... комиссар, понимаешь... ну, недолго прокомиссарил,-- он белозубо усмехнулся. Рылеев хрустнул пальцами. "Жена не перенесет", -- пробормотал он... -- Чего? Лагеря? Увести. Истопник по дуге пересек зал, стараясь ступать деликатно в мягких валенках и, не удержав, с грохотом свалил березовую охапку на медный лист под высокой голландской печью. Свежо и мерзло запахло лесом. Бухнула петропавловская пушка. Жуков раздул ноздри. -- Полдень. -- Буденный потер руки и гаркнул: -- Вестовой!!! -- Ты не в степи, Семен, -- заметил Жуков, прочищая ухо. Звеня шпорами, вестовой установил поднос и сдернул салфетку. -- Степь -- это классика, -- мечтательно отозвался Горький, дрожащей рукой принимая стопку. -- Ну, за победу,-- возгласил Жуков, поправляя проклятую звезду. -- За нашу победу, -- уточнил Буденный. Выпили. Выдохнули. Потянулись вилками. За второй Горький прожевал ком осетровой икры и заплакал. -- Вы даже сами не знаете... черти драповые... какое огромное дело вы делаете, -- всхлипнул он, пытаясь обнять Жукова и роняя жемчужину с усов на огромный варварский орден, вмонтированный в его иконостас, скорее напоминающий пестрый панцирь. -- Вестовой! -- рявкнул в свою очередь Жуков и сделал стригущее движение двумя пальцами. -- Так точно, -- прогнулся вестовой, выудил из кармана кавалерийских галифе ножницы и двумя снайперскими щелканьями обкорнал плантацию классика до уставной ширины. Горький взглянул в подставленное зеркальце и сотрясся. -- Читать легче будет, -- утешил Жуков. -- И писать, -- добавил Буденный. -- По усам не текло, а в рот попало. Ха-ха-ха! -- А хочешь, шашкой добрею, -- предложил Буденный, нацедил из графина и подложил классику бутерброд с жирной ветчиной. -- Ты ешь, ешь, сало -- оно для легких полезное. После перерыва ввели человека странного. Чернявый, тонкий, быстрый и дерганый в движениях, он напоминал муравья. Облачен он был в какой-то рваный балахон, а солнечный свет из окон образовывал в тонких всклокоченных волосах нечто в роде нимба. -- Муравьев-Апостол, -- догадался Горький. -- Как же вы, батенька, с такой-то фамилией -- и на кровопролитие решились? -- укоризненно выставил он желтый от никотина палец. -- В том-то и дело, что не смогли решиться! -- отчаянно сказал Муравьев. -- Шампанского ночью выпьешь у девок -- так на все готов! А утром, на трезвую голову, да по морозу, на людей, на штыки посмотришь -- и понимаешь: революция -- это ведь потом море крови, не остановить будет... Спросишь себя -- готов ли? А душа, душа не может... -- А не можешь -- так не берись, дурак! -- стукнул Буденный шашкой в пол. -- Либо выпей перед атакой. -- К апостолам, -- тяжело сострил Жуков. Процедуру осуждения уложили в четырнадцать минут. -- После чарки дело завсегда спорится, -- подмигнул Буденный. Свято место, которому не быть пусту, занял человечек, которого Горький, накануне добравшийся, в чтении по обыкновению на ночь Брокгауза и Эфрона, до буквы "М", охарактеризовал как мизерабля. "Вот именно, -- поддержал Буденный, также разбиравшийся в карточных терминах не хуже этого интеллигента, -- мизер, а, бля! А туда же лезет". Уловивший французское слово человечек с болезненной надеждой воззвал к Горькому, торопясь и захлебываясь: -- Господа, я же во всем покаялся добровольно, все показал, господа. Я был обманут, меня использовали! Я не хотел, клянусь честью... клянусь Богом... На заседании все насели, все как один: "Цареубийцу придется покарать, иначе народ не поймет -- Каховский, ты сир, одинок, своим уходом из мира ты никого не обездолишь -- тебе выпадает свершить этот подвиг самоотвержения... -- мне страшно вымолвить, господа!., лишить жизни самодержца...-- тирана, говорят, уничтожить, святое дело... Пожертвуй собою для общества!" Но я не стал, господа, я никогда бы не смог, не смел! Я был в состоянии тяжкого душевного волнения, в аффекте, господа! -- Чин, -- тяжело отломил Жуков. -- Поручик! Обычный армейский поручик! Жил на жалованье, нареканий по службе не имел. Поили шампанским... поддался на провокацию. Завербовали! Французские шпионы! Я все написал, господа... Они пели "Марсельезу"! -- А ты? -- Не пел. Не пел! -- Отчего же? Выпил мало? -- У меня дурной французский, они смеялись! И слуха музыкального нет. И голоса... только командный, в юнкерском училище ставили. А они все -- на меня: Пестеля в главнокомандующие, Трубецкого в диктаторы, Рылеев -- мозг, гением отмечен, Бестужеву войска выводить -- давай, Каховский, вноси лепту, убивай царя! -- Русский офицер, -- брезгливо махнул Жуков. -- Гад-дючья кость, -- ослепительно осклабился Буденный. -- Дорогой вы мой человек...-- скорбно заключил Горький. Жуков поворошил пухлую папку и приподнял бровь. -- Какой был военный смысл убивать генерала Ми-лорадовича? -- с недоумением спросил он. -- Солдаты сомневаться стали, -- злобно вспомнил Каховский.-- Герой войны, боевые ордена, раны, в атаки ходил пред строй. Его слушать стали, все могло рухнуть! Но я -- я так... я не хотел... пистолет дали, и не помнил, что заряжен... я рефлекторно, господа! -- Генерала свалил -- молодец, конечно... но это еще не оправдание, -- решил Буденный. -- Может, выслужиться хотел. -- Хоть один что-то пытался, и тот кретин, -- подвел итог Жуков. -- На всех поручиков генералов не напасешься, -- проокал Горький. -- Господа! Я дал все показания одним из первых! Совесть жжет меня, не могу ни стоять, ни сидеть спокойно с тех пор... Горький покивал и продекламировал с печалью: -- Не могу я ни лежать, ни стоять и ни сидеть, надо будет посмотреть, не смогу ли я висеть. Жуков скупо растянул губы. Буденный захохотал вкусно и, потянувшись за его спиной, похлопал Горького по плечу. -- Следующего давай. Бестужев-Рюмин щелкнул каблуками и доложился четко. Буденный поинтересовался вежливо: -- Вы Рюмину не родственник будете? Под столом Жуков пнул его генеральским ботинком и больно попал в голяшку. -- Так. Время позволяет. Дай-ка хоть с тобой разберемся. -- Жуков откинулся в кресле. -- Ты во сколько людей вывел к месту? -- В половине десятого утра все стояли. На площади. -- Стояли, значит. На площади. Чего стояли? Бестужев вздохнул и потупился. -- Ну, и чего выстояли? Я -- спрашиваю -- чего -- ждали???!!! -- Своих... восставших. Мятежников то есть,-- поспешно поправился он. -- Кого?! Откуда ждали?! -- Не могу знать. Князь Трубецкой обещал... Семеновский полк, про лейб-кирасир еще говорили... -- И до скольки стояли? -- До четверти четвертого пополудни. -- А дальше что? -- К конноартиллерийской полубатарее огневой припас доставили. -- И что? -- И взяли каре на картечь. -- И что? -- И... и все... -- Дистанция огня? -- Сто саженей. -- Досягаемость твоего ружейного огня? -- Сто пятьдесят саженей. -- Па-ачему не перебили орудийную прислугу?! -- Огневых припасов при себе не было. -- Па-ачему не было?! -- Утром торопились. -- А кавалерия где была?! -- загремел Буденный, вступая. -- В один мах достать! -- возбужденно спружинил на полусогнутых. -- Кого учили -- кавалерией не пренебрегать? Да я бы с полуэскадроном вырубил эту гниль! Получил еще пинок в то же больное место и, кривясь, сел. -- Почему не взяли на штык? -- продолжил Жуков. -- Упустили время. -- Почему упустили. -- Стояли... -- Чтоб у тебя хер так стоял!!! -- взорвался Жуков и грохнул кулаком, сбив графин: звякнуло, потекло. -- Козел! Кретин! Мудак! Кто тебя, мудака, в офицеры произвел?! Я спрашиваю -- где учился?! Ма-ал-ча-а-ать!!! Повесить этого пидора! Повесить! -- Генерал Мале, -- покашлял Горький, мысленно хваля себя, что так ко времени дочитал до "М", -- поднимая восстание против Наполеона, сбежал из желтого дома. Из какого же дурдома, дорогой вы мой человек, сумели выбраться вы?.. -- Семен, пиши. За отсутствие плана операции... За необеспечение материального снабжения операции... За полное отсутствие управления войсками в бою, повлекшее срыв операции и уничтожение противником вверенных частей... За полное служебное несоответствие званию и занимаемой должности... Твою мать, да тебя нужно было повесить до того, заранее, глядишь чего бы и вышло. Буденный покрылся мелким бисером и зацарапал пером. Горький гулко прокашлялся в платок, высморкался и утер слезы: -- Голубчик, а вам солдатиков, зря перебитых, не жаль? С картечной пулей в животе на льду корчиться -- это ведь не комильфо... в смысле -- не комфорт. Похуже петли-то. А ведь все русские люди, вчерашние крестьяне... вы же их обманули, они вам доверились. -- А нам, дворянам, только свой животик дорог, Буденный обрадовался поводу оторваться от письма. -- А солдатня, пушечное мясо, серая скотинка -- это нам по хер дым, не колышет. Жуков махнул рукой: -- Солдат вам бабы новых нарожают, Россия велика. Положил бы за дело -- не жалко. Операция провалена бездарно. Преступно! Стукнув прикладами, сменились часовые у дверей. Князь исхитрился подать себя со столь глубинным скромным достоинством, что конвоиры на миг вообразились почетным эскортом. Изящен, как кларнет, причем отчего-то юный, подумал Горький, озадаченный странностью собственного сравнения. Эть, трубка клистирная, засопел Буденный. Жуковская ассоциация же была прямой, нецензурной и краткой. -- Ну что... диктатор... -- он подался вперед.-- Где ж ты был, когда пришло время диктаторствовать. В кустах?! -- В последний миг осознал всю тяжесть задуманного преступления. И не нашел сил свершить его, ваше высокопревосходительство, -- веско отвечал Трубецкой, по-военному откусывая фразы. -- А почему тогда не вышел на площадь, чтобы остановить людей и развести по казармам? -- Не имел сил взглянуть им в глаза. И нарушить данное слово... -- А чего нарушил? Почему не вступил в обязанности? Не повел людей на дворец, не арестовал царя с семьей, не использовал растерянность и полное отсутствие сопротивления противника? -- Изменить присяге счел невозможным. -- Князь коротко склонил голову с видом благородного сознания вины и полной за эту вину ответственности.-- Я имел честь все изложить письменно, ваше высокопревосходительство. Показания мои приобщены к делу, там можно все прочесть. Позади стола отворилась неприметная дверца в дубовой панели, и в ней появился Николай. Зеленый Преображенский мундир обливал статный силуэт с талией, утянутой в корсет. Он прошелся бесшумно позади судейских кресел, попыхивая короткой фарфоровой трубкой. -- Я полагаю -- повесить, -- заключил Жуков, обозначая затылком легкий кивок назад, в адрес верховной власти. -- Георгий Константинович, -- мягким металлическим баритоном произнес император, -- может быть, нам следует учесть чистосердечное и глубокое раскаяние князя Трубецкого, давшего добровольно показания на всех подследственных. И учесть ходатайства ряда известных лиц за представителя славной и древней фамилии? Возможно ли смягчить наказание? Я думаю, возможно. Буденный готовно отбросил изуродованный лист и схватил чистый. Слезы Горького просветлели, сырые кружочки расплылись на серых лацканах. Жуков увесисто вскочил, отшвырнув ногой кресло, подошел к большой карте Санкт-Петербурга на стене и резко раздернул на ней полупрозрачные кисейные шторки. Схватил красный карандаш и поставил большой крест на Петровской площади. -- Николай Павлович,-- раздраженно бросил он через плечо, -- вы мешаете работать. Выпуклые голубые глаза Николая ничего не отразили. Он постоял недолгое время и скрылся, бесшумно притворив за собой дверцу. -- Ты что, оглох?! Я сказал -- повесить! -- бешено повторил Жуков. Буденный поменял листы местами ловко, как наперсточник. -- Я думаю, Государь вас помилует, -- посочувствовал Горький Трубецкому, бледному после озвучивания приговора. -- О, благодарю вас, сэр, -- отвечал тот почему-то по-английски, -- родная мать не сумела бы утешить меня лучше. -- Я ему помилую, -- тяжело пообещал Жуков. -- Главнокомандующий хренов. И пусть только веревка порвется! В это время в своем малом кабинете Николай позвонил в начищенный серебряный колокольчик и приказал вошедшему с поклоном секретарю: -- На завтра -- подготовь на подпись указ о назначении Жукова... м-м... ну, скажем, командующим Одесским военным округом. -- Поднялся, продефилировал к окну, пыхнул трубочкой, пробарабанил пальцами по зеленоватому венецианскому стеклу в свинцовом переплете. -- И, кстати, о назначении следственной комиссии по его хищениям. Не много ли трофеев приволок из европ наш герой. Уж больно крут стал. Пора бы его... равноудалить. Дальше. Где там у Горького недвижимость? На Кипре? -- На Капри, ваше императорское величество. -- Один черт. Вот пусть туда и катится. Тоже... борец за свободу слова. Еще мне только щелкоперы государственных преступников не защищали. Ничего, обойдется Союз писателей без заточек этого барда. Дать письменнику на лекарства и пригрозить следствием. -- Буденный? -- спросил секретарь, переламываясь в пояснице, и нацелился пером. -- На чем он там играет? На волыне? На баяне, -- Николай поморщился. -- В ансамбль Моисеева. Да не того! -- к старому. Пожарным инспектором -- за неимением кавалерии. Как там у Покрасса? -- "Мы красные кавалеристы, трам-пам-пам!..."

Наша библиотека является официальным зеркалом библиотеки Максима Мошкова lib.ru

Реклама